Грем

Я не пошел в казармы. Я не пошел никуда. Я просто стоял в тени за колонной, в том самом проклятом зале, и не мог пошевелиться. Казалось, если я сдвинусь с места, земля разверзнется, или стены рухнут, или я сам взорвусь от той лавы, что кипела у меня внутри. Каждый мускул был напряжен до предела, каждая жила на шее пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Я чувствовал вкус крови на губах — я прикусил их, пытаясь сдержать рык, рвущийся наружу.

Перед глазами стоял ее облик, застрявший в сознании, как заноза. Полупрозрачный шелк, прилипший к влажной от усилий коже, обрисовывавший каждый изгиб, каждую линию. Изгиб спины, когда она кружилась в этом проклятом танце, гибкий и грациозный, как у лесной кошки. Тень между грудей, мелькавшая в такт движениям, дразнящая и манящая. Ее глаза, полные огня и ненависти, блестящие, как отполированный обсидиан. Она была великолепна в своем гневе. И вся эта картина была отравлена одним лишь фактом — все это было для него.

И его лицо. Его самодовольное, прекрасное, отвратительное лицо. С тем холодным интересом, с той хищной, едва заметной улыбкой, играющей на губах. Он смотрел на нее, как на новую, диковинную игрушку, которую только что приобрел. Как на удачную покупку, чью ценность еще предстоит оценить. А она… она смотрела на него. Прямо в глаза. Вызовом. И в этом взгляде было не только сопротивление. Было признание. Признание его силы, его власти. И это жгло меня изнутри, как раскаленный уголь.

Он коснулся ее. Всего лишь поцелуем воздуха, шепотом в ухо. Но я видел, как она вздрогнула. Не от отвращения. Не так, как вздрагивала от моих первых прикосновений в лесу. От странного, запретного интереса. И это сводило меня с ума больше всего. Больше, чем его насмешки, больше, чем ее танец. Эта крошечная, почти невидимая реакция была страшнее любого крика.

Я видел, как ее увели. Как она прошла мимо меня, вся в алом румянце, с опущенными плечами. Она была прекрасна в своем смущении. И она была унижена этим публичным выставлением напоказ. И она была сильна, потому что выстояла. Все сразу. И все это — для него. Каждая капля ее стыда, каждая искра ее гнева, каждая секунда ее борьбы — все это теперь принадлежало ему, стало частью его коллекции.

С грохотом, от которого содрогнулись стены и замерли последние придворные, покидавшие зал, я ударил кулаком по колонне. Боль, острая и чистая, пронзила руку, но была ничто по сравнению с той разрывающей болью в груди, что сжимала сердце стальными тисками. Еще один удар. И еще. Я рушил бы все вокруг, превратил бы этот проклятый дворец в груду щебня, если бы мог. Я хотел стереть с лица земли все, что напоминало о нем, о его власти, о том, что он может просто приказать, и она будет танцевать.

— Генерал.

Я обернулся, готовый разорвать того, кто посмел прервать меня в этот миг. Передо мной стоял Брок. Он смотрел на мое искаженное яростью лицо, на мою окровавленную, содранную в мясо руку, его поза была напряженной, готовой к обороне. Он понимал, что стоит на краю пропасти.

— Приказ, — коротко бросил он, не тратя слов на предисловия. — От Властителя. Завтра. Испытание «Искусство массажа».

Массаж. Значит, прикосновения. Его кожа под ее пальцами. Ее руки, скользящие по его телу. Его расслабленное, довольное лицо. Из моей груди вырвался хриплый, нечеловеческий звук. Брок не отступил, но его глаза сузились, а рука инстинктивно легла на рукоять меча.

— Он… — я просипел, с трудом выговаривая слова сквозь стиснутые клыки. — Он приказал мне присутствовать?

Брок молча кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть либо сочувствием, либо презрением к моей слабости. Все. Этого было достаточно. Он намеренно делал это. Намеренно мучил меня, как мальчишка, дразнящий пса на цепи. Заставлял смотреть, как он играет с моей… с ней. Я оттолкнулся от колонны, оставив на камне кровавый отпечаток, и, не глядя на Брока, зашагал прочь. Мне нужно было уйти. На воздух. Где я мог дышать, где каменные стены не давили бы на меня со всех сторон. Я прошел по коридорам, не видя ничего перед собой, слыша лишь гул собственной крови в ушах.

Я вышел на один из внутренних балконов, оперся руками о балюстраду и, наконец, позволил себе выдохнуть. Она не должна была видеть меня таким — обезумевшим от ревности, слабым, теряющим контроль. Каждая клетка моего тела восставала против этой пытки. Завтра. Завтра она будет касаться его. Своими маленькими, нежными руками, которые я помнил такими холодными и дрожащими в лесу. Она будет втирать душистое масло в его кожу, скользить ладонями по его плечам, спине. Он будет лежать с закрытыми глазами, наслаждаясь ее прикосновениями, этим интимным, подневольным актом. А я буду стоять и смотреть. Стоять по приказу. Как часть декораций. Как свидетель его триумфа.

Он думал, что контролирует все? Что он держит нас обоих на поводке, забавляясь нашей болью и замешательством? Что я буду покорно выполнять его приказы и наблюдать, как он развращает, приручает и оскверняет то, что я нашел первым, что спас? Ошибка. Грубая, роковая ошибка. Я — Грем, сын Кхазада. Я не пешка в его изощренных играх. Я — воин. И она — не приз, не трофей. Она была той, чье дыхание перехватило мое, чей страх заставил мое сердце сжаться, чья ярость в танце зажгла во мне ответный огонь.

Я не знал, что именно я сделаю. Какой шаг предприму. Я найду способ. Любой способ. Нарушу приказ. Устрою сцену. Брошу ему вызов прямо в зале. Что угодно. Я сунул руку за пояс и достал оба лоскута. Грубый, с запахом леса, страха и свободы. И шелковый, холодный, с запахом дворца, чужих духов и ее, все той же, но уже иной. Я сжал их в кулаке, чувствуя, как грубая и нежная ткани смешиваются в одно целое. Как и она сама. Дикая и нежная. Испуганная и сильная. Она была моей. Не потому, что я нашел ее в чаще. А потому, что моя душа, моя кровь, все мое существо признало ее своей. А душа не лжет.

Я повернулся и твердыми, мерными шагами направился в казармы. Военная выучка брала верх над хаосом эмоций. По пути я встретил ту самую служанку, что принесла мне шелк. Она шла, опустив глаза, стараясь быть невидимой, но я преградил ей путь, встав как стена.

— Эй, ты, — мое низкое рычание заставило ее вздрогнуть и остановиться, как вкопанную. Она подняла на меня испуганные глаза, полные страха перед орком, чье лицо, должно быть, все еще было искажено гневом.

— Генерал? — ее голос дрогнул.

— Передай своей госпоже, — я сказал тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память, как клинок. — Что завтра она не должна бояться.

Служанка уставилась на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса и полного непонимания. Она кивнула, застыв на месте, не в силах вымолвить ни слова. Я прошел мимо, не оглядываясь. Послание было рискованным, безрассудным, глупым. Оно могло дойти до него. Но мне было все равно.