По крыше автомобиля барабанит дождь, и на мили вокруг ничего не видно, кроме низких серых небес. Мрачно. Уже час, как мы выехали из Парижа, и кажется, что впереди нас ждет небытие.

– Это точно правильная дорога? – чуть слышно интересуюсь я у Клары.

– Я почем знаю? Спроси у водилы.

Еще в аэропорту мы выяснили, что у Клары французский на нулевом уровне.

– Excusez-moi? On est bientôt arrivé?[63]

– Oui, oui, mademoiselle[64]. – На вид – он самый типичный французский таксист, каким его себе и представляешь. Небритая челюсть, плоская кепка и пахнет как от пепельницы. – Cinq minutes.

– Пять минут, – перевожу я Кларе.

Она улыбается.

– Спасибо, детка, уж такую-то малость я способна понять.

Я долго и мучительно думала, ехать ли мне с ней. Возвращаться во Францию мне не очень хотелось, но потом я подумала: а какого хрена. Во-первых, мне все равно нечем заняться, во-вторых, я же сама и заварила эту кашу.

– Ты хоть догадываешься, что у нее там есть?

– Без понятия, – отвечает Клара. – Но после интервью в Herald со мной связалась Льен Им – ты ведь ее знаешь? – и сказала, что мне, мол, надо позвонить Селин Маршан. Вот мы и едем.

И в самом деле, наш «Лексус» сворачивает на незаметную грунтовую дорогу, ведущую к полускрытому за деревьями сельскому дому. В хорошую погоду это была бы настоящая сказка «Красавица и чудовище», но за серой пеленой дождя дом кажется зловещим. Скрипят на ветру голубые ставни. На дымовой трубе крутится флюгер. Если бы это был фильм ужасов, я бы скомандовала водителю поворачивать обратно. Хрустя гравием, машина едет по дорожке, подвозя нас как можно ближе к двери.

– Ну, пробежимся, – говорит Клара.

Водитель говорит мне, что подождет в машине. Еще бы. Клара с визгом выскакивает под ливень, я за ней следом бегу к входной двери, которая – очень кстати – открывается. Пожилая женщина со встрепанными седыми волосами жестом приглашает нас войти и спрятаться от дождя.

– ‘Эллёу, – здоровается она. – Добро жаловать. Входи внутрь.

Хотя бежать от машины было всего ничего, у меня с волос все равно капает, и женщина протягивает мне полотенце.

– Merci.

– Я Клара, а это Яна.

– Душка! Я знаю, кто вы! Я Мари, мать Селин. – Сходство заметно, а Мари, должно быть, в свое время была потрясающей красавицей. – Позволь мне готовить чай. Селин там, в заль.

Мы – обе слишком высокие для изящного домика – ныряем в дверь. Здесь все дышит домашним уютом, с безделушками, цветами и деревянными балками на низких потолках. Моей маме точно бы понравилось. В холле между окон стоит мольберт. Кто-то писал масляную картину – пейзаж долины в гораздо более ясный день, – но не закончил. Дальше, на диванчике у самого окна сидит и смотрит на дождь Селин Маршан.

Она поворачивается к нам, но вид у нее какой-то отрешенный. Она как будто не в себе… очень красивая… но… странная. А честнее было бы сказать – страшная. Такое лицо не скоро забудешь. Огромные круглые глаза, идеальной формы губы, невероятные скулы. Но при всем этом она выглядит очень, очень больной. Она слишком худая, а кожа серая, неживая. На худых плечах висит конфетно-розовая вязаная шаль.

– Селин, – тихо произносит Клара, будто боится, что громкие звуки переломают ей хрупкие косточки, – я очень рада тебя видеть, крошка.

Селин взмахивает тоненькими, как соломинки, ногами, чтобы встать с дивана. Ноги до того худы, что зауженные джинсы на них болтаются. Они с Кларой обнимаются, немного неловко, но с моделями часто так – много громыхающих костей, прижаться не к чему.

– Ты ‘орошо выглядишь, – говорит Селин.

– Ты тоже. Зайка, а вот это Яна.

Селин целует меня в щеку.

– Я видела тебя по телевизόр.

Я не знаю, что на это ответить, и просто улыбаюсь.

В дверь просовывается голова мадам Маршан.

– Девушки, прошу, чай.

Мы входим в идеальную сельскую кухню с картинки в журнале. Маме здесь очень понравилось бы. На массивном дубовом столе нас ждет чайник и блюдо домашнего печенья «Мадлен».

– Оставляю вас, – говорит мать Селин. – Celine, mange quelque chose, s’il te plaît, – с нажимом добавляет она.

«Съешь хоть что-нибудь, пожалуйста».

– Maman! Allez, ouste![65] – Селин закатывает глаза и скользит к столу. Она кажется почти двухмерной. – Боже, я от нее с ума с’ожу, понимаете? – говорит она, когда ее мать выходит из кухни. – Всегда: Селин, скушь это, Селин, скушь то.

Не глядя на еду, Селин вытаскивает из пачки Camel сигарету.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Клара и берет печенье. – Я слышала…

– Шьто я не в себе? – Селин крутит пальцем у виска.

– Ну…

– Прошлым летом я хожу в клинику. Сентр «Чистота».

– Помогло тебе? – спрашивает Клара.

– Они кормили меня много, делали жирной. – В это плохо верится, судя по тому, что я вижу перед собой. – Я избавилься от наркотики, так что это неплохо.

Глядя на нас, она затягивается сигаретой.

– Селин. – Я начинаю наливать себе чай, чтобы только не смотреть ей в глаза. – Вы знаете, почему мы здесь…

– Да.

Клара продолжает за меня – тактично, как удар ядра для сноса зданий.

– Что случилось между тобой и Лукасом Блоу?

Селин тушит сигарету, на ее лице не то улыбка, не то гримаса.

– ‘Орошо, я рассказываю вам историю, но только вам. И только потому, что спрашивает Клара. Я помню, как ты присылал цветы, когда я была в клинике, поэтому ‘очу быть благодарной.

– Детка, а как иначе. Мы так переживали за тебя, дорогая. В тот сезон ты была везде, а потом вдруг просто исчезла.

– Так. – Селин делает паузу, подбирая слова. – Мой день рождения был на прошлой неделе. Мне исполнялось двадцать лет.

Я не могу понять, при чем здесь это, но, посмотрев на Клару, догадываюсь, что она что-то подсчитывает в уме.

– Мы с тобой, кажется… у нас обеих это был первый сезон, верно?

Селин закуривает еще одну сигарету и глубоко затягивается перед тем, как начать.

– Да, да. Меня… э-э… разыскали в Париже, когда мне было всего тринадцать. Фотограф, который видел меня в центре Помпиду, отвел меня в агентство и сказал мне: «Скажи им, что тебе пятнадцать», и я выгляжу… старше.

По тому, как снизу к горлу подкатывает тошнота, я начинаю понимать, к чему она клонит.

– Я провожу свою первую Неделю моды, когда мне четырнадцать, и уже год я снимаю с Лукасом. – Она поднимает палец, выходит из кухни и почти сразу возвращается со своим портфолио. – Вот. – Она открывает папку.

Типичный креатив в стиле Блоу. Селин почти голая (не считая заношенного белья телесного цвета) неизвестно почему стоит в бассейне-лягушатнике, доверху засыпанном макаронами-колечками.

– Тебе здесь четырнадцать? – удивленно спрашиваю я.

– Oui.

– А он… не обижал тебя? – спрашивает Клара.

– Нет! Нет! Он был мой парень! – Она, кажется, искренне шокирована. – Я была влюблена в него, думаю, он тоже был влюблена в меня!

– Ты… с ним встречалась? – неуверенно спрашиваю я и кошусь на Клару, которая, по-моему, в ужасе.

– Я была его муза! Это то, что он говорила. Он сказала, что любит меня и собираюсь бросить жену. Я был без ума от него.

Клара качает головой:

– Детка, но ты же была ребенком.

– Я знаю! Теперь я знаю это! Но тогда я был дурочка! Я знал ни фига!

Похоже, мне и самой сейчас не помешало бы закурить.

– А вы…

– Чпокались? Да, все время.

Мы с Кларой молча смотрим друг на друга, и нам не нужно слов. Какие тут слова? Лукас Блоу не просто извращенец – он педофил. Была ли Селин согласна или нет, абсолютно неважно, потому что четырнадцатилетний ребенок не может принимать таких решений. Ее даже спрашивать об этом нельзя. В этом вся суть. Боже, бедная Селин. О, я легко представляю, как тип вроде Блоу мог заморочить ей голову, заставил ее почувствовать себя особенной, дал понять, что все решения принимает она. Думаю, во все времена находятся мужчины, которые внушают маленьким девочкам, что они уже взрослые женщины. Маленьких девочек легче обмануть, вот они их и выбирают. Как же мне паршиво.

– Вот так дерьмо, – комментирует Клара.

– Он у нас в руках, – бормочу я, хотя и не уверена, что это окончательная победа.

– Селин, – спрашивает Клара, – а ты согласишься свидетельствовать против него? Это по факту связь с несовершеннолетней. Так ведь? – И она оглядывается на меня.

– Кажется, да, – киваю я, а сама думаю, что придется обратиться к помощи гугла.

– Я не ‘очу быть в суде. – Селин ерзает на стуле. – Все было, э-э, много лет назад.

– Селин, ты что. – Клара выпрямляет спину. – Это важно. Он уже под следствием по другим случаям, ты будешь там не одна.

– Нет. Нет, я не ‘очу проблем.

На кухне повисает молчание. На Клару жалко смотреть. Я ее понимаю. Знаю и помню все эти слова: я бессильна, все это безнадежно, высказываться бессмысленно. Но мы уже так далеко зашли. Слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Можно, конечно, ограничиться его подмоченной репутацией, но надолго ли? Как сама Клара и говорила: он публично покается, проведет пару месяцев в шикарном реабилитационном центре, кинет несколько тысяч на благотворительность, а потом все начнется сначала. Лукаса Блоу необходимо остановить. Навсегда.

– Селин, – говорю я. – Смотри, сколько мы уже сделали. Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? Мы так близки к… мы могли бы изменить положение дел в модельном бизнесе. В конце концов, это же на нас люди смотрят часы напролет. Да мы с вами могли бы изменить мир!

Селин фыркает.

– Я не знаю. Я покончила со всем этим. – Она показывает на нас. Я так понимаю, что она имела в виду работу моделью. – Я больше не ‘очу быть куклой, в которую могут играть мужчины. Я устала, я больная, я бедная.

– Понимаю, – говорю я. – И мне очень жаль, что с тобой все это случилось. Но мы… все мы можем постараться сделать так, чтобы с другими девушками такого не случалось.

– И речь не только о Блоу, – подхватывает Клара. – Все эти мерзкие скользкие мужики, которые лапают девушек в клубах? А те, которые уверены, что это нормально – опускать стекло в своей машине и сыпать шуточками насчет наших ног. А те, которые, стоит надеть короткую юбку, тут же решают, что мы просимся к ним в постель? Давайте уж разберемся с ними со всеми.

Я гляжу на Селин. Она закрыла глаза и мотает головой:

– Ничего не изменится.

– Да нет же, – начинаю я более напористо, чем собиралась. – Наверняка, я уверена, сто лет назад женщины точно так же говорили об избирательном праве, о работе или разводах – или о том, чтобы сделать аборт. Ситуация меняется. Если Блоу или кто-то вроде него угодит за решетку, то – не знаю, – может, до этих типов что-то начнет доходить.

Селин вздыхает.

– Вот. Я дам вам это. – Она снова встает и достает планшет.

– А это что? – не понимает Клара.

– Он делал секс-кино про нас. Я тебе его перешлю по электронной почте.

Неопровержимая улика Льен.

– Ты серьезно?

Все-таки Селин – настоящая француженка, и в отношении ко всему этому тоже.

– У нас был, как вы говорите, секс втроем. В Лос-Анджелесе. ‘Отите посмотреть?

– Нет! – дружно кричим мы с Кларой. Громко.

– Можно ли передать это в полицию? – спрашиваю я.

Еще один вздох.

– Да. Скажи им, что мне было четырнадцать или, может быть, пятнадцать. Я не знаю, сколько лет было другой девушке. Другая модель.

– Полицейские захотят с тобой поговорить… – предупреждает Клара.

Селин пожимает плечами. Она кажется такой уставшей, такой потрепанной. Как выжатый лимон – выжали и выкинули. Девушка, девочка в лежащем передо мной портфолио – совсем другой человек, не та вымотанная женщина, что сидит по другую сторону стола.

Фотошоп. Наша жизнь подретуширована. Агентства осыпают нас лестью и заговаривают зубы, приучая думать, что мы редкие орхидеи, но на самом-то деле это конвейер, и тысячи юных Элисс Сэйерс по всему миру просто ждут, чтобы их заметили, – в кинотеатре, парке или на пляже. Пять лет назад Селин была такой, как я. А теперь, без ретуши и фотошопа, она сидит дома с матерью, морит себя голодом до полусмерти, от чего-то лечится. Но никто больше не смотрит в ее сторону, ведь им некогда, все слишком заняты, пялясь во все глаза на меня.

– Такое видео, – говорит Селин, – это, э-э, доказательства?

– Да, – говорю я. – Наверняка.

Мы его прищучим.