Всё и все выглядят по-другому, когда всходит солнце. Комната больше не кажется эротичной и изысканной. Она похожа на то, чем является, – на гостиничный номер, где смятое постельное белье, раскиданная одежда, да и пахнет неважно – телами и утренним несвежим дыханием. Проснувшись, я минут двадцать лежу без движения. Руки и ноги Уэсли обвились вокруг меня так, что я щекой чувствую его утренний стояк.

Ой, черт.

Каким местом я вчера думала?

Голова раскалывается, во рту будто кошки нагадили.

Шевельнувшись, я бужу Уэсли.

– Привет. – И он придвигается ко мне. – С добрым утром.

Я отскакиваю.

– Мне надо идти.

Схватив халат и свое платье, скрываюсь в ванной. Там я запираюсь. Сижу на унитазе, пряча лицо в ладонях.

Черт.

Как же мне паршиво-то, эта вина, наверное, меня убьет. Интересно, кто-нибудь умирал вот так, от чувства вины?

Через некоторое время раздается осторожный стук в дверь.

– Яна? С тобой все в порядке?

– Да, – вру я, а у самой такое чувство, как будто сейчас вырвет. Желудок подкатывает прямо к горлу. – Я… гхм… мне надо срочно вернуться к себе. Не могу же я ехать на съемки в платье от Saint Lauren, правда?

– Почему бы и нет.

Я выкручиваю краны на полную мощность, чтобы не слышать его голос, и стою, склонившись над раковиной, пока тошнота не проходит. Какая же я идиотка. Я, конечно, пью таблетки, но мы даже презерватив не использовали. Я даже начинаю хихикать как дурочка при мысли о том, как ищу по всему Токио таблетки, которые пьют «после того», но тут же прекращаю при мысли, что могу привезти домой сувенир в виде хламидиоза.

Что ж такое, полная засада.

А где мои трусы? Великолепно. Просто восхитительно. Я натягиваю платье.

Подхожу к зеркалу. Ну и вид, кошмар какой-то. Я сделала ужасную вещь, и вот расплата – выгляжу как ведьма. Все мои прегрешения написаны на лице.

Как я расскажу обо всем Ферди?

Потому что я это сделаю.

Я обязана.

И после этого между нами все будет кончено, а как еще?

Я чувствую боль, настоящую боль между ребрами, как будто меня пырнули ножом. Изо рта вырывается громкий всхлип, я не успеваю его подавить.

Чудно́, в песне[54] сказано, что любовь причиняет боль, но я всегда считала это выражение абстрактным, эмоциональным. Не-а, это самая настоящая, физическая боль. Я принимаюсь реветь. Опускаюсь на пол рядом с унитазом и беззвучно заливаюсь слезами, зажимая рот рукой.

– Яна? Ты выходить-то собираешься? А то я уже начинаю беспокоиться, – снова подает голос Уэсли, когда проходит уж я и не знаю сколько минут. Я вытираю глаза туалетной бумагой. Выползаю из ванной и начинаю разыскивать свои трусы. Стараясь при этом не смотреть ему в глаза.

– Прости, – говорю я.

– Ничего. Хочешь позавтракать?

Я наконец поднимаю глаза и вижу его, лежащего на кровати, но уже в трусах, похожего на какой-нибудь шедевр эпохи Возрождения. Немного помятый, но все равно тот же Уэсли. Он здесь на своем месте. Это его жизнь. Но не моя.

– Я… я к себе поеду. Можешь вызвать мне такси?

– Конечно.

Но сначала он, соскочив с кровати, пытается меня обнять. Я отстраняюсь.

– Эй, эй, что ты, ну-ка, подожди.

Он подводит меня к кровати. Я напряженно сажусь на самый краешек: если меня сейчас тронуть, я, кажется, выпущу иглы, как кактус.

– Яна, все нормально. Так… получилось. Я знаю, что у тебя в Лондоне парень, и не собираюсь создавать проблемы. Но ты должна знать…

– Нет, – перебиваю я. – Что бы ты ни хотел сказать, не говори этого, Уэс. Все равно не поможет.

Теперь у него совсем убитый вид. Я кругом напортачила. Мне ни на секунду даже в голову не приходило, что я способна понравиться кому-то такому, как Уэсли, а в результате я небрежно отнеслась к его сердцу. Никогда нельзя играться сердцами. Это безрассудно. Мне лучше уйти.

– Прости меня.

– Да нет, все в порядке. Я же знал, что у тебя кто-то есть, но если…

– Никаких «но» и «если». – Я виновато улыбаюсь ему.

Он улыбается в ответ.

– Не обижайся – и не вини меня за попытку. Ты мне очень нравишься, Яна.

Я трясу головой.

– Да что во мне может понравиться?

Он наклоняет голову, как будто видит что-то такое, чего не вижу я.

– То, что ты настоящая.

Да ладно, это шутка, наверное, потому что с каждым днем я чувствую себя все менее реальной. Ведь есть же какое-то поверье, что фотоаппарат крадет часть твоей души, с каждым кадром? Если это правда, меня эти съемки уже так обстругали, что превратили в зубочистку.

Уэсли ждет моего ответа. Ищу подходящие слова.

– Если бы все было иначе…

Он закрывает мне рот теплой ладонью.

– Господи, ты тоже лучше не продолжай.

– Может, нам тогда лучше помолчать?

– Наверное. – Мы сидим порознь, обоим до ужаса неловко. Вдруг Уэсли вскакивает. – Пойду вызову тебе машину.

Следующие пять дней я чувствую себя разбитой и больной. Меня тошнит независимо от того, съем я что-нибудь или нет. Вот такое затянувшееся похмелье. Потому что я понимаю, что мне предстоит сделать. И это будет ужасно. Так ужасно, что я не заслуживаю послабления. Надо сообщить Ферди о том, что случилось, по «Скайпу» или в эсэмэс. Я заслужила более ужасной участи – рассказать ему лично.

Рассказать ему – это первая часть предложения и единственный способ, сократить его невозможно, ничего не выбросишь. Убийство или душегубство – выбирай, но осторожно.

Последние два дня я откровенно халтурю на работе и складываю всю свою жизнь в два огромных чемодана. На обратном пути мой рейс делает остановку в Риме, но я поглотила столько «Зопиклона», что даже Рим мало меня волнует. В Хитроу я возвращаюсь поздно вечером, оказывается, что «Престиж» прислал за мной машину.

– У вас все нормально, мисс? – спрашивает водитель.

Я даже не заметила, что плачу.

Оказывается, здесь успела наступить весна. Пока я была в Токио, проклюнулись цветы, а деревья между нашими с Ферди домами и вовсе стали похожи на сахарную вату. Я еду сначала к нему. Смутно представляю, что скажу, но точно знаю, как бы мне хотелось, чтобы он ответил, но надеяться на это не могу.

Я проспала большую часть вчерашнего дня, пытаясь смягчить смену часовых поясов, но мне снились такие чудовищные сны о том, что будет утром, и в результате я вообще не чувствую себя отдохнувшей. Мой мозг проигрывает этот сценарий раз за разом. За день я приняла два раза по три таблетки «Занакса».

Дверь открывает его сестра и хмуро смотрит на меня исподлобья. Я ей никогда не нравилась, и то, что я буду красоваться на обложке китайского Vogue, ее не особо впечатляет.

– Он у себя в комнате, – сообщает она, и я спешу скорее пройти мимо нее.

Ферди валяется на кровати в своих любимых боксерах с Риком и Морти[55] и играет в «Последнюю фантазию», такой же, как всегда. А я стала другой.

Как все-таки это странно, правда? Вот эта потребность разрушить идеальное. Я помню, как совсем маленькой девочкой гуляла в парке Баттерси и все было покрыто одеялом из пушистого белого снега. Сама не знаю почему, но я не смогла справиться с этим искушением. Мне необходимо было влететь туда и топать, топать, пачкать своими резиновыми сапогами. И вот снег превратился в серую грязную слякоть, и я разревелась, а мама не могла понять, что меня расстроило.

А я не могла выносить эту красоту.

И я ее испортила.

– Надо же! – У Ферди радостно загораются глаза. Он ставит игру на паузу и поднимается мне навстречу. – А я не слышал звонка! – Он сгребает меня в охапку, и я в ответ тоже прижимаю его к себе, потому что это, возможно, последний раз, когда он меня обнимает. Я позволяю себе это в последний раз. – Я так по тебе скучал.

– Мне так тебя не хватало. – Я начинаю плакать. Тело само складывается пополам. Я трясусь от рыданий.

– Яна?

Теперь, оказавшись здесь, я не могу говорить. Шесть дней я носила это в себе, миллион раз репетировала, прокручивала в голове, но ничего не осталось.

– Яна, да что случилось?

Я сползаю на пол. Не могу удержаться на ногах. Я стою на коленях у его ног. Мария Магдалина.

– Яна? – Голос Ферди меняется. В нем слышится паника. Он садится на корточки рядом со мной. – Черт. Что не так? – Потом голос снова меняется, становится тихим и убийственно серьезным: – Яна? Что ты натворила?

И – вот просто так – он все понимает. Я должна была догадаться. Всегда подозревала, что он немножко экстрасенс.

Посмотреть на него я не могу. Я поднимаю ружье и стреляю.

– Переспала кое с кем, – выпаливаю я.

Он ничего не говорит.

Кажется, что он ничего не говорит очень долго. Я решаюсь поднять голову. Он сидит, прислонившись спиной к батарее.

– Ферди?

Лицо у него побелело, пустые глаза уставились в стену.

– Я знал. Я это знал. Ты по телефону была очень странная.

Как я могла так с ним поступить?

– Я не понимала, что делаю. – Горло перехватило так туго, что больно дышать. – Это было… я даже не знаю, что на меня нашло.

Он закрывает глаза.

– Я тебя больше не знаю.

Не та реакция, какой я ожидала. Он такой холодный, такой – как робот.

– Ферди! Нет! Ты знаешь меня, это же я!

Он медленно качает головой:

– Нет, ты другая.

– Да нет же! – Я ползу к нему на коленях, но он выставляет вперед руку, останавливая меня.

– Не приближайся ко мне никогда, – говорит он. – Ты другая. И даже не пытайся со мной встретиться. Мы все остались теми же, а ты изменилась.

– Ферди, пожалуйста. Я – тот же самый человек. Я люблю тебя, я только…

– Только что? Хватит, Яна. – Он хватает номер журнала GQ и швыряет в мою сторону. На последней странице обложки реклама TANK. – Они сделали из тебя кого-то нового.

От возмущения я на секунду докрасна раскаляюсь и почти начинаю плавиться. Как он может так со мной? Это вертится у меня на кончике языка. Блоу. Я скажу ему, расскажу все, что случилось со мной в Париже, и тогда, возможно…

Тогда что? Ему станет так же хреново, как мне? То, что сделал Блоу, не оправдывает того, что сделала я. С обложки журнала на меня глядит Уэсли. Мне ужасно плохо, до тошноты.

– Это как будто… – он запускает пальцы в волосы, – как будто мы до сих пор еще дети, а ты взрослая.

– Пожалуйста, Ферди… я понимаю, что сделала ужасную глупость, но я же все равно люблю тебя больше всего на свете.

Он сидит с поникшими плечами. У него такой отверженный вид.

И я понимаю.

Для него всё уже позади.

Я ничего не могу сказать.

– Ферди… нет.

– Я больше не смогу. Знаешь, каково это? Когда у тебя телефонная девушка? Это невыносимо. – Я ничего не могу ответить. Он продолжает: – Может, так люди и становятся взрослыми. Рано или поздно мы должны повзрослеть. У нас с тобой началось, когда нам было по пятнадцать, Яна. Мы были детьми и верили, что это навсегда. Какая глупость. До того наивно, что даже стыдно. – Последнее слово он выплевывает.

– Не говори так. – Я захлебываюсь плачем. Не могу вздохнуть.

Он тоже смахивает слезинку.

– Я… я больше тебе не подхожу. Ты вообще не совсем человек.

А это-то что значит?

– Я не человек?

– Я теперь тебе не ровня.

– Чушь какая-то собачья.

– Нет, не чушь.

– Значит, ты меня вообще не знаешь. – Я встаю, поднимаю куртку. – Не могу поверить, что это с нами происходит, что мы это делаем.

Он смотрит на меня, глаза красные.

– Ты уже все сделала.

Я оглядываю его комнату. Постеры, трансформеры, игровая приставка. Ничего особенного, она мало чем отличается от гостиничных номеров, от комнаты Уэсли. Но эта тесная комнатка была для нас целым миром. Я не хочу уходить.

– Ты уверен? Серьезно? Все вот так вот кончится?

– Я считаю, да.

Я мотаю головой.

– Ну… ну, тогда я пошла.

Он не отвечает, даже не смотрит в мою сторону.

И я ухожу.