В Токио мне предстоит провести недели две, так что меня запихивают в квартиру для моделей. Снаружи дом невыразительный, серый бетонный куб, опоясанный со всех сторон узкими балконами. Внутри все крошечное, но чисто и – по крайней мере, пока – у меня нет соседок. Персиково-розовая ванна вообще карликовая – я сижу в ней, поджав колени к подбородку. Здесь все рассчитано на чихуахуа. С дистанционным пультом в туалете я даже не пытаюсь разобраться… на нем, типа, пятнадцать кнопок. Что им вообще можно делать?

В первый вечер я отправляюсь в супермаркет за едой – и это приключение. Сначала я миную громадный, просто безумный рынок морепродуктов с кальмарами и осьминогами. Пытаюсь вспомнить, как Робин сказал однажды насчет суши – что они такие сильнодействующие, что могут убить.

Я набираю в супермаркете побольше лапши-рамен быстрого приготовления – она кажется более безопасной.

Токио – нечто. От него срывает башню. Ты как будто оказался в космосе или в отдаленном будущем. Здесь ВСЕ другое, все непросто. Все движется очень быстро. Все электронное, неоновое, даже сам воздух, кажется, светится лиловым. Очень классно, но опять некому это показать, не с кем разделить восторги.

Я делаю селфи, кривляюсь в камеру. Мне ставят лайки. Выглядит и правда забавно, мне кажется.

Знакомлюсь со своим японским агентством, где меня встречают с переводчицей, очень милой женщиной по имени Айко – она будет вместе со мной ходить на кастинги и так далее. Вот честно, переводчики – это прям спасение. Через день мне предстоит огромная рекламная кампания телефонов Fujitsu, они платят шикарные деньги (так что поездка окупилась бы, даже если здесь не было других заказов, а они есть). Но мне все равно пусто и одиноко.

По вечерам я хожу в клуб Sega в торговом районе Акихабара. Это что-то запредельное – наполовину музей, наполовину галерея автоматов для серьезных игроков. У них есть и классика – Tekken, Virtua Fighter – и новенькие игры, настоящий эксклюзив. Клуб переполнен, в нем дымно, шумно, все стены сплошь покрыты фотографиями очаровательных девушек в стиле манга. Вокруг автоматов собираются небольшие группы болельщиков, они наблюдают, как суперкорифеи крушат друг друга. Я держусь сама по себе, а когда со мной заговаривают парни, просто показываю, что не понимаю по-японски. Пара ухажеров изображают, что недовольны. Я их игнорирую. Может девушка спокойно провести пару часов без этого дерьма?

Несколько дней провожу на кастингах. В половине случаев я даже не понимаю, для какой они кампании. Как всегда, русские Злючки тусуются вместе, а меня игнорируют. Многие из них выглядят совсем-совсем юными, прямо малышки. Я ухитряюсь заблудиться не меньше триллиона раз, а когда прошу помочь, вокруг никто не говорит по-английски. По дороге на один кастинг я просто уселась на тротуар и сидела, пока Айко не спустилась и не нашла меня.

Кампания Fujitsu рассчитана на два дня. День на печатные материалы и день на телевизионную рекламу. Все сделано в стиле ретро шестидесятых, а меня одели и причесали под Твигги. Это очень круто, но в день съемок ролика мы возимся до двух часов ночи, причем мне нужно попытаться сказать несколько строчек на японском. У меня не получается выговорить все без ошибок, так что, в конце концов, режиссер орет на меня и, схватившись за голову, бросается прочь. Вот и хорошо.

Может, сообразишь, что есть такая вещь, как дубляж, дубина.

Меня подписали на серию съемок для каталога, так что придется задержаться на пару дней, но зато я получаю выходной. Собираюсь посмотреть Японию, найти какой-нибудь храм, утопающий в цветах, почувствовать себя туристкой, но от усталости валюсь с ног и в результате дрыхну почти целое воскресенье. В девять будильник срабатывает, но в ответ я лишь натягиваю на голову одеяло. Ничего мне не надо, хочу только домой.

В конце концов, я встаю около часа дня, одеваюсь. Я обещала Сабе привезти что-то клевое и очень-очень японское – а мне до смерти хочется вернуть ее доверие и расположение. Глотнув кофе, я на метро отправляюсь в район Харадзюку. Две школьницы (форма на них, как в фильме «Королевская битва»), хихикая, щелкают меня исподтишка на свои мобильники. Пора мне уже в суд на таких подавать.

Харадзюку – именно такой, как я надеялась, то есть абсолютно чумовой и безбашенный. Такого количества молодежи разом в Лондоне не встретишь нигде (у нас сейчас без двадцати пяти фунтов в кармане можно из дому не выходить), но, если уж искать сходство, я бы сравнила этот квартал с Кэмден-маркет[53]. Харадзюку тоже напоминает уличный рынок с лавчонками, ларьками и музыкой. Весь он розовый, как сахарная вата, с яркими фиолетовыми и кислотно-зелеными огнями. Здесь невероятно круто, и мне до боли хочется, чтобы Саба или Ферди тоже это видели.

Что касается нарядов и стилей, они здесь бомбические. Девочки на Харадзюку делятся на несколько типов. Я знаю о стиле «лолита», но и они разные – одни больше с уклоном в готику, другие похожи на куколок. Даже не знаю, как я отношусь к девушкам, которым нравится одеваться в духе нимфеток из романа о педофиле. Однажды я честно пыталась прочитать «Лолиту», но не осилила: стало скучно до чертиков, я переключилась на комикс «Девушка-белка». Но в любом случае девчонки здесь выглядят потрясающе.

Я прохожу квартал за кварталом в поисках магазина «Кидди Лэнд» – там-то я и собираюсь поохотиться за подарком для Сабы. Магазин игрушек нереально огромен – ничего подобного я никогда не видела – и очень, очень японский. Как будто весь мой мозг внезапно заполнили всякими блестящими «кавайными» мимимишками. Честно говоря, я могла бы с удовольствием провести здесь остаток дня.

– Яна Новак. Вот так сюрприз!

Я оглядываюсь так резко, что в шее что-то щелкает. Так неожиданно услышать здесь английскую речь, но еще более неожиданно обнаружить Уэсли Брайса, который стоит у меня за спиной в бейсболке Lakers, скрывая лицо за очками Ray-Ban.

Моя рука сама взлетает к груди, в которой бешено колотится сердце.

– Господи! Ты реальный?

Я с визгом бросаюсь к нему. Никогда еще я никого так крепко не обнимала.

– Яна, у тебя все нормально?

– Мне так скучно! За четыре недели ни одного знакомого лица! Я решила, что ты – галлюцинация!

– Что? – Он, наверное, решил, что я пьяная.

Я выпускаю его.

– Уэсли, я сначала была в Пекине, потом в Сеуле, а теперь здесь. И уже с ума схожу! А тебя-то как сюда занесло?

Уэсли осматривается – проверяет, наверное, не привлекла ли я к нему внимание. Но, скорее всего, нас просто принимают за пару обычных, нормальных западных туристов.

– У меня большая съемка для Toshiba, а потом, как ни странно, я открываю новый магазин Apple Store.

– Ну, конечно, а что тут странного? И ты к тому же обожаешь Hello Kitty?

– Ха-ха! Я всегда привожу что-то сестренке, она еще маленькая.

– Ой, это мило.

– Нет – вот это мило! Я собирался коротать скучнейший вечер в отеле, а теперь – может, поужинаем вместе?

– Да! – практически выкрикиваю я. – Я, кажется, разучилась разговаривать! Боже мой, Уэсли! Как же я рада тебя видеть! – И я снова накидываюсь на него. Как ненормальная.

– Я же тебе говорил. Одинокая у нас профессия, да?

Я киваю, признавая это с некоторой неохотой.

– Так. Я знаю тут неподалеку один потрясный суши-ресторан. Ты суши любишь?

– Конечно!

– Я остановился в отеле «Мандарин». «Суши Сора» удивительно хороши, плюс это тридцать восьмой этаж, так что представляешь, какой оттуда вид!..

Он мог бы предложить мне рыбьи потроха из помойного бачка, и я бы согласилась, просто за компанию.

– Отлично!

– Круто! Ты знаешь, где «Мандарин»?

– Нет.

– А ты где?

Я пытаюсь описать, где живу, возле метро Очаномизу.

– Окей, я пришлю за тобой отельный автомобиль.

– Правда?

Он пожимает плечами.

– Естественно!

Его мобильник начинает трезвонить, и Уэсли вздыхает. За разговором он хватает с полки какую-то плюшевую Киску.

– Ладно, сейчас я лучше поеду. У меня встреча с командой Apple. Как тебе, скажем, восемь, подойдет?

– Абсолютно!

Он салютует мне рукой и уходит, а я, сияя, гляжу ему вслед. Внезапно Токио становится куда более прикольным.

Со съемки для Elle я получила несколько нарядов, так что после душа надеваю серебряное платье Saint Laurent и такие же сапоги. Когда мне еще доведется отведать сырой рыбы в ресторане с мишленовскими звездами, так? А еще я в восторге от перспективы поговорить. По-английски. Долго. И потом – это же Уэсли! Я его не видела с самой Недели моды в Нью-Йорке. В Уэсли определенно есть нечто. Как вам сказать – дело, наверное, в том, что он, по всему, должен бы быть поганцем, – а оказалось, что не поганец. А может, в том, что мы с ним оба оказались в одной лодке под названием «мода». Не могу понять. Но я не могу дождаться, так хочу его увидеть.

Перед отъездом из Лондона я получила кучу халявных образцов косметики МАС и сейчас решительно наношу на губы темную сливово-красную помаду (она называется «Грех»). Забавно, думаю я, в последнее время я пребываю в ступоре, но такое кататоническое состояние не мешает мне прихватывать образцы и запоминать советы от всех художников, которые за последний год атаковали мое лицо. Вот теперь я довольно удачно подвожу глаза. Тут ведь все дело в переходах. Я выгляжу – и даже, кажется, чувствую себя – взрослой.

Чуть раньше восьми прибывает машина – шикарный «мерс», и пятнадцать минут мы несемся сквозь безумный траффик к отелю Уэсли.

– Это он? «Мандарин»? – спрашиваю я у водителя.

– Хай.

«Мандарин» – стеклянный клинок, вонзившийся в ночное небо. Отсюда я даже не вижу верхушки.

– Ух, вау.

Портье показывает мне, как попасть на тридцать восьмой этаж, к «Суши Сора». Лифт летит вверх пугающе быстро, и я хватаюсь за перила, чтобы удержать равновесие. Ресторан – что ж, я что-то подобное себе и представляла. Спасибо еще прикиду от Saint Laurent: он помогает мне сойти за завсегдатая таких вот светских мест. Суши-бар здесь крошечный, всего на восемь едоков. При этом суши прямо у нас на глазах готовят сразу два шефа.

От дальнего края стойки мне машет Уэсли, но я почти не реагирую: не могу сосредоточиться от восторга.

– Бог ты мой, – шепчу я, подходя к нему. – Ты только посмотри…

Вид и впрямь захватывающий. Я знаю, о чем говорю, потому что у меня и впрямь перехватывает дыхание. Мы очень высоко. Подо мной раскинулся весь Токио – или, по крайней мере, так кажется.

– Да, очень здорово, скажи? Я время от времени сюда поднимаюсь, просто поглазеть.

– Ух ты.

– А что, – усмехается он. – Можно видеть, как самолеты пролетают, совсем близко. Это офигенно!

Я смеюсь. Восхитительно.

– Ты потрясающе выглядишь, – говорит он. – Saint Laurent?

– Спасибо, ты тоже. И, кстати, да, ты угадал.

На нем мятно-зеленая рубашка от Ralph Lauren и элегантные брюки-чинос с кедами Converse. Настоящий такой Американский Парень с Твоего Двора.

Кроме нас здесь ужинают еще четыре человека, но наши табуреты на самом краю стойки, у окна. Уэсли, оказывается, VIP-клиент, и, похоже, нам полагается свой отдельный шеф-повар.

Догадываюсь, что сейчас не самый подходящий момент рассказывать, что сырую рыбу я не очень люблю или что я пробовала суши только в японской кафешке в Вестфилде! Суши. Я всегда могу выдать себя за вегетарианца.

Однако при этом я фанат саке. По вкусу немного напоминает вино, но настолько сухое, что похоже на питьевой воздух. Мне это страшно нравится.

Уэсли рассказывает мне о своих приключениях. Все идет к тому, что он будет сниматься в большом голливудском фильме. Ему всего-то двадцать один год, но он – один из двух основных претендентов на роль спортсмена, скрывающего, что он гей, в экранизации какого-то молодежного романа, о котором я слыхом не слыхивала: «Наши сердца цвета солнца».

– Было бы здорово сделать что-то интересное. Мне кажется, что в модельном бизнесе не осталось уже ничего, к чему стремиться, что могло бы меня растормошить. А здесь к тому же отличный сценарий.

– Да ладно!

– Вот тебе и ладно. Мне предлагают роль Колби, футболиста, который пытается покончить с собой, а затем влюбляется в парня, которого встречает в лагере психологической помощи геям.

– Звучит мрачно.

– Это великолепно. А кроме того, мой агент считает, что с такой тематикой, как геи, награды на конкурсах фильму обеспечены.

Я закашливаюсь, чуть не подавившись сашими из тунца (вкусно, кстати, пальчики оближешь).

– Класс.

– Правда же? Ты в Лос-Анджелесе еще не бывала? – Я мотаю головой. – Представь, что гигантские белые акулы выскочили из океана, отрастили ноги и отправились работать в Голливуд. Они там все психи. И страшные.

– В каком это смысле? – Я сражаюсь с палочками, твердо вознамерившись научиться ими есть, хотя получается пока фигово.

– Мрак. Они все, по-моему, души продали, чтобы работать в кино. Я там всякого дерьма нагляделся, не буду тебе обо всем рассказывать…

– Нет уж! Расскажи!

– Ничего хорошего. – Он качает головой и склоняется над своим саке. Обычно Уэсли не пьет, но, видимо, в Японии…

– Пару лет назад был один агент, который буквально сказал, что если я разрешу ему… ты понимаешь… то он протолкнет меня на роль в блокбастере по комиксам.

У меня сжимается сердце. Палочки падают на стол.

– И, не дожидаясь ответа, схватил меня за… сама понимаешь… ну, а я вскочил и сбежал к чертовой матери из его офиса. До сих пор встречаю его на тусовках, и он каждый раз так на меня смотрит… Яна?

Я прихожу в себя.

– Что?

– Что случилось?

– Ничего, – слишком быстро отвечаю я.

– Не надо. Я знаю, что это штамп, но вид у тебя сейчас такой, будто ты увидела призрака.

– Что? Нет. Нет, ничего.

Он хмурится:

– Что-то точно есть.

Я уже основательно опьянела от саке. Вспоминаю, что не следует мешать спиртное с «Занаксом» (сейчас я пью по пять таблеток в день). Это не очень правильно.

– Господи. Я не хочу лезть со своими проблемами, тебя перебивать.

– Уж пожалуйста, перебивай. Меня уже тошнит от разговоров о себе. Я только этим всю жизнь и занят.

Вздохнув, я смотрю в потолок.

– Просто… ну ладно, со мной было что-то похожее.

– Тоже агент?

– Нет. – Я делаю паузу. – Фотограф.

Уэсли прищуривает глаза.

– Уж не Лукас ли Блоу? Угадал?

Я не знаю, засмеяться мне или заплакать. Изо рта вырывается странный звучок – смесь того и другого. И вдруг, в один миг, все проходит. Блин, мне становится легче.

– Точно. Прямо в яблочко. А как ты догадался?

– Да этот тип – урод поганый. Я слышал, как другие девушки рассказывали, что он с ними обходится совсем не по-джентльменски.

– Можно и так сказать, – тихо говорю я. Одна мысль о сыром угре сейчас вызывает тошноту, и я отодвигаю тарелку. Спасибо, мне и так уже кажется, что в животе кишат сырые угри.

– Хочешь, поговорим об этом?

Я трясу головой:

– Что-то не очень.

– А когда это произошло?

– На Неделе моды в Париже.

– Только что? Черт, извини.

Мысли, которые копились в голове около месяца, начинают разливаться, как пятно нефти на воде.

– А знаешь, что самое поганое? Я же сбежала от него, с его тестовой съемки, а он все-таки предложил мне рекламную кампанию, чтобы мне пришлось вернуться. Мне кажется… он знает. Знает, что власть в его руках.

Уэсли морщится.

– Он свинья. Хотя нет, это нечестно по отношению к свиньям. – Он осторожно дотрагивается до моей руки. Пальцы у него теплые и мягкие. – Ты как? Я могу тебе чем-то помочь?

– Нет. Не думаю. – Я отпиваю саке. – Это точно, мы работаем в деле, где полным-полно свиней. А ты-то как? Я перебила, не дала тебе закончить твою историю.

– Это было давно. Я постарался предупредить о нем всех знакомых парней-моделей и актеров, чтобы шарахались от него как от чумы. Стало полегче. А до тех пор мне это спать не давало.

Мне кажется, что туман рассеялся. Надо же, мы товарищи по несчастью. Теперь-то, думаю я, все будет хорошо.

Как-то так выходит, что не успеваю я оглянуться, а уже полвторого. Заболтавшись, мы не заметили, как пролетели часы, и бедняга повар, конечно, горит желанием попасть домой. Но я нет. Мысль о возвращении в полном одиночестве в продуваемую сквозняками жалкую тесную квартирку повергает меня в такую тоску, что не выразить словами. Еще тоскливее от того, что (в Токио это случается по три-четыре раза на дню) небеса разверзаются, и на неоновый город обрушиваются потоки.

Мы с Уэсли ждем в фойе, когда закончится дождь.

– Во сколько у тебя завтра съемка? – спрашивает он.

– Мне должны звонить в одиннадцать, кажется.

– О, ну тогда предлагаю тебе остаться в моем номере. Там полно места. Я с радостью лягу на диван, он огромный.

Переночевать здесь – да это в тысячу раз веселей, чем тащиться на улицу под ливнем, к тому же я совсем не хочу, чтобы чудесный вечер так быстро закончился.

– Конечно, – откликаюсь я радостно. – А давай захватим еще бутылочку саке. Пижамная вечеринка!

Уэсли остановился в президентском люксе, и он, ну, что сказать, президентский. Отсюда тоже потрясающий вид на город из огромных, от пола до потолка, окон. Номер двухкомнатный, и мы, устроившись на гладком кожаном диване, пьем, только не саке, а бутылочное пиво из мини-бара.

– Спасибо, – говорю я Уэсли.

– За что?

– Можешь считать это шизофреническим бредом, но я думаю, что ты послан мне вселенной, Уэсли Брайс.

– А может, просто так случилось, что у нас одна и та же работа? – говорит Уэсли с очень сексуальной улыбкой. Он выпил столько же, сколько я, но, по-моему, не привык к алкоголю: глаза у него немного стеклянные и язык заплетается.

– Нет. Дело не в этом. Вот так столкнуться нос к носу в магазине японских кошечек? Какие были шансы? Ты спас меня, Уэсли. Я была на грани сумасшествия.

Он приканчивает свое пиво.

– Странно это все, правда?

– Что?

– Какие мы одинокие.

– Да разве ты можешь быть одиноким?

– У меня есть теория. – Уэсли смолкает, но я требую, чтобы он продолжал. – Знаешь, почему люди хотят прославиться? Мне кажется, на самом деле они хотят, чтобы их любили. Люди думают, что слава – как любовь, а это не так, ни разу не так. Я вот очень, очень знаменитый – и очень, очень одинокий. Миллионы лайкают мои посты, но ни у кого из них даже моего номера телефона нет, никто из них мне реально не друг.

Он выглядит очень подавленным. И он не играет.

– Уэс, – пытаюсь я разрядить обстановку, – да ты напился, вот потому так и говоришь.

– Нет. – Он поднимает на меня свои невозможно синие глаза. – Ты же видела мою квартиру на Манхэттене. Я там и не бываю никогда. У меня нет корней. Я бродяга. Перекати-поле. Лучше бы мне почту в аэропорт доставляли, было бы больше смысла. Еще год-два, и я с этим завяжу. Честное слово. Перееду в Лос-Анджелес, куплю домик на пляже в Малибу или еще где. Буду заниматься серфингом. Заведу собаку. Быть знаменитым… ты вроде бы получаешь любви гораздо больше, чем отдаешь. В любом случае мне это больше не нравится. – Он рассеянно сдирает размокшую этикетку со своей бутылки пива. – Я хочу где-то угнездиться, смотреть, как деревья растут, что ли. Но я же не могу… встречаться с кем-то… пока живу вот так. Мне очень не хватает людей. Можешь считать меня старомодным, но я хочу встретить девушку – одну девушку – и быть с ней всегда.

Повисшую между нами тишину можно пощупать и помять пальцами.

– Ну, по крайней мере, это дает ответ на вопросы типа: может, Уэсли Брайс – скрытый гей? – бросаю я, потому что затянувшееся молчание кажется слишком опасным.

Уэсли хохочет.

– Да знаю я, ну и что? Если бы я был геем, меня бы здесь не было. А еще я женился бы на Мэтти! Это еще одна причина, почему я хочу сняться в этом кино. Взорвать Интернет. Хотя, думаю, он не мой типаж.

– А кто твой типаж?

Ямочки.

– Да нет у меня никакого определенного типажа. Это прозвучит… как ты сказала? Бредом шизофреника? Но для меня важны чувства, тепло, надежность, доверие. Вот что мне нужно. Это как мода. Мы окружены фейками. Кругом фальшивки. Но я с ходу распознаю́ настоящее, когда вижу.

Уэсли заглядывает мне в глаза.

Я думаю о Ферди. У него это есть. Есть это тепло.

Моя жизнь не кажется мне реальной, я уже не первый месяц не чувствую себя настоящей, а Ферди – настоящий.

Но он за миллион миль отсюда.

Я не видела его больше месяца.

Я обязана сейчас же остановиться.

– По-моему, нам спать пора, – говорю я, резко вставая. – Запасное одеяло найдется?

– Я займу диван.

– Нет!

– Это не обсуждается…

Уэсли просит портье прислать зубную щетку и свежий белый халат. Я чищу зубы, а сама думаю о его глазах, его губах.

Стоп.

Я тщательно и долго умываюсь, думая о его коже, его руках. Как он держал меня за руку. Какое это было пожатие – настоящее, твердое, материальное. Оно заставило меня снова почувствовать и себя настоящей, всего на секунду.

Ты должна остановиться.

Я представляю параллельный мир, где я с Уэсли. Что, если бы я стала его девушкой? Это чистый эгоизм, он нашептывает мне на ухо всякое дерьмо, но ведь мы были бы самой знаменитой парой в мире. Он и меня сделал бы известной в каждом доме. Звездная пара. Уэсли и Яна. Уэсна или Янли. Вот уж мир взорвался бы завистью. Мы были бы идолами, образцами для подражания. Каждая девушка в мире смотрела бы на нас в «Инстаграме» и умирала от восторга. А Лорел и Хезер, те от зависти свалились бы замертво.

Если бы я была вместе с самым красивым мужчиной планеты… как бы сложилась моя жизнь?

Возможно, пора…

Пора перестать врать самой себе и прикидываться, что я – та самая девочка, к которой подошел в Торп-парке скаут Том Карни.

Она больше не я.

Та жизнь – не моя жизнь.

Моя – вот эта.

Внутри у меня все бурлит, кипит от нервной энергии, и мне не кажется, что дело в выпивке. Кожу аж пощипывает. Я выключаю свет в ванной и иду в спальню. На огромную кровать ложусь с краю. Сквозь жалюзи пробиваются синие неоновые огни. На бумажном экране, отгораживающем зону гостиной, виден силуэт Уэсли.

Высокий, мускулистый – настоящий идеал.

Боже.

Сердце выпрыгивает из груди.

– Уэсли? – Голос похож на сдавленный писк.

Отодвинув экран, он просовывает в проем голову.

– Нормально устроилась?

Даже при моем модельном росте на этой кровати я кажусь лилипуткой. Я не понимаю, что я делаю, но я делаю это. Поезд потерял управление.

– Эта кровать такая широкая. Незачем тебе спать там.

Он входит в спальню. В синем свете мне видно, что на нем только трусы Calvin Klein. Точно в таком же виде он снимался на рекламе, на громадных билбордах. Свет мерцает на его коже, заставляя ее светиться серебром – как будто он и так уже не похож на греческого бога.

– Ты уверена?

– Да. – И я говорю правду. Я хочу ощутить его тепло. Почувствовать его кожу на своей.

– Круто. – Даже в сумерках его голливудская улыбка блистает белизной. – Тогда подвинься.

Я отодвигаюсь, и он шлепается рядом.

– Странно, но мне важно – после всего, о чем мы говорили, – чтобы ты знал, что я позвала тебя не из-за… этого.

– Знаю. Потому я и пришел.

Я касаюсь его щеки, чтобы убедиться, что он реален. Да, он реальный. Я провожу по его шее, по груди и животу. Тверже, чем у Фер… – даже не думай такого, – но все равно мягкий. Когдя я уже собираюсь отвернуться, он тянется к моему лицу и целует.

Это приятно. Я знаю, что это неправильно, именно поэтому сердце колотится так, что, видимо, сломает мне ребра. Я даже не помню, чтобы когда-нибудь так дико нервничала. Это одновременно и взлет под облака, и падение.

Насколько же низко ты можешь пасть?

Я притягиваю Уэсли к себе, его рука пробирается под мой халат. Меня бьет дрожь. Я ложусь на спину и как будто впервые за несколько недель снова подключаюсь к собственному телу.

Я позволяю себе чувствовать все, что происходит: где его руки… где он меня целует… и это покалывание по коже.

Поцелуи становятся все более жадными, страстными, и я уже не смогу остановиться.

Да я и не хочу останавливаться.

Меня саму это удивляет, но я хочу, чтобы он был во мне.

Я не думаю ни о чем. Просто делаю – и все.