Париж.

Еще одна, последняя неделя этого дерьма – и домой. Если я позволяю себе больше минуты думать о маме, Ферди, Лондоне, слезы из глаз катятся сами собой. Париж похож на Милан, только у меня нет Рафаэля, который возил бы меня с кастинга на кастинг. Вместо него такси, которые ползут по пробкам с черепашьей скоростью, или – это быстрее – метро. Мой школьный французский проходит здесь жесточайшую проверку.

Париж прекрасен, но я вижу его, как и Милан, из окна машины, и у меня едва хватает времени, чтобы бросить взгляд – про то, чтоб полюбоваться, даже речи нет – на улицы и на силуэт города на горизонте. Конечно, я триллион раз проехала мимо Эйфелевой башни, но усталость зашкаливает, так что мне все равно – что башня, что телеграфный столб.

Еще хуже другое: гостиница, куда меня поселило парижское агентство (это, по сути, хостел), выглядит как наркоманский притон. Одно радует: отсюда рукой подать до некоторых наших площадок. А из магазина внизу постоянно доносятся запахи, le pain et le fromage[44], и это жестоко, ведь есть ни то ни другое я не решаюсь.

Меня уже пригласили Chanel и Alexander McQueen, это круто, а теперь на очереди Caesar’s Bones, если только я найду это место. Я выхожу из метро на Пляc д’Итали и пытаюсь сориентироваться. На мое счастье, на другой стороне улицы показывается тройка очень худых и высоких девушек с портфолио под мышкой, и я решаю идти за ними – беспроигрышный вариант.

Кастинг проходит в доме, похожем на что-то типа старой школы. Тут уныло и холодно, по длинным коридорам гуляет сквозняк. В бесконечном мрачном коридоре выстроилась очередь – девушки томятся, дожидаясь, пока их посмотрят. Я подхожу, чтобы зарегистрироваться. Девушка за столом мне знакома, она работает на ту парочку секс-маньяков, Ванессу и Вито. Ну, отлично. Эти двое хуже всех, у них на кастингах вечно царит полный бардак. Ясно, что здесь я проторчу долго.

Я записываюсь и протягиваю ассистентке свою «книгу» – коварная штука, ведь это означает, что пути назад нет: я не могу бросить все и смыться. Я в западне.

По пути в конец очереди я слышу, как кто-то зовет меня по имени. Вглядевшись, вижу Арабеллу – она сидит на полу.

– Арабелла! Привет! Давно ждешь?

– Ну, где-то час. Здесь та парочка…

– …которая выхватывает людей из списка и выкликает без всякой системы? Да уж, я с ними сталкивалась. Можно?.. – Все русские девушки занимают друг другу очередь, так что я не вижу причины не поступить так же. К тому же здесь вообще нет ни порядка, ни логики, так ведь? Я присаживаюсь рядом с Арабеллой и ловлю на себе сердитый взгляд стоящей за ней девушки.

– Как дела? – спрашиваю я.

– Да не особо, – отвечает она. – Мне повезло с McQueen, но больше пока ничего.

– Ого, зато это McQueen! Это очень круто.

Большие голубые глазищи Арабеллы полны слез.

– Я знаю, но… просто не понимаю, что я делаю не так.

– Все так. Ты уж точно не делаешь никаких ошибок. Мне кажется, тут от нас ничего не зависит – им либо нравится твой вид, либо нет.

Ну, а теперь ее глаза становятся как у героинь аниме.

– Что же не так с моим видом?

– Да все с ним так! Я не то хотела сказать. Просто… Клара посоветовала не относиться к этому слишком всерьез. Мы… манекены, понимаешь? Живые манекены. Мы ничего не можем сказать или сделать, чтобы убедить этих людей. Ничего личного. – Уффф, я только что наизнанку не вывернулась.

Ее плечи грустно опускаются. Через минуту она заговаривает:

– Я всюду бегала, смотрела, кое-что я приглядела: начинается на «Я».

– Яблоко, – говорю я.

– Теперь ты загадывай.

Один час тянется томительно, за ним второй. Кто-то из девочек плачет, другие звонят в свои агентства. Им велят ждать до победного конца. Видимо, Caesar’s Bones дороже нашим агентам, чем мы сами.

Почему им разрешают так себя вести? Я не включаю поведение типа ВЫ-ЗНАЕТЕ-КТО-Я-ТАКАЯ? я о другом: ВЫ-УВЕРЕНЫ-ЧТО-ЭТО-ЗАКОННО? Я делю оставшиеся полбутылки воды между собой и Арабеллой, но больше у нас ничего нет. Я так проголодалась, что нахожусь в полуобморочном состоянии, и голова кружится.

Через три с половиной часа сидения на заднице меня, Арабеллу и еще двух девушек вызывают. Мы встаем, позируем, демонстрируем проходку. Я так промерзла и проголодалась, что даже не пытаюсь включать обаяние и харизму. Надеваю огромные клоунские башмаки от Bones и несколько раз прохожусь взад и вперед.

Нас с Арабеллой просят примерить какие-то наряды. Честно говоря, я в последнее время перестала замечать, что на мне, но даже я удивляюсь, насколько идиотские здесь прикиды – в точности такие, как показывают в пародиях на модные показы. Все сделано из полупрозрачного каучукового пластика, вроде того, в который заворачивают жертвы пожаров. Материал такой тугой, что я еле-еле передвигаюсь, как будто мне связали ноги. Потому что, по сути дела, их реально связали.

В другом конце комнаты секс-женщина Ванесса пытается застегнуть Арабелле молнию на узкой пластиковой юбке, но молния пониже спины у нее расходится. Я не разбираю всего, что там говорится, но определенно слышу слова grosse vache[45]. Она назвала Арабеллу толстой коровой.

Меня вдруг охватывает непреодолимое желание подбежать к ним, порвать в клочья ее идиотскую пластиковую шляпу с полями и засунуть в ее задницу так глубоко, чтобы эта шляпа вылезла у нее изо рта. Да как она смеет? Как она осмеливается такое говорить прямо при Арабелле, стоя с ней рядом? Одно хорошо – Арабелла, похоже, в отличие от меня не понимает по-французски.

И все же – как?! Только слепой не разглядит, что Арабелла ничуть не толстая. Она тоненькая и хрупкая, как воробушек. Просто у нее есть попка и бедра, как и полагается женщинам. Это я нелепая, а она – совершенство.

– Отвали, – говорю я мужику, который пытается упаковать мою грудь в корсет. Он протестует, но я его отталкиваю. – Сказано, отвали… я сама.

Я не хочу участвовать в их показах. Даже если предложат, откажусь. Пусть катятся куда подальше. Пусть все катится куда подальше. Потому что если все это про красоту, почему тогда кругом сплошное уродство?

Вечером я отлеживаюсь в ванне своего занюханного хостела. Ванна здесь такая крохотная, что мои длинные ноги торчат. Взглянув на себя в зеркало, я морщусь. Как же ужасно я выгляжу. Макияж размазался по лицу. Вся кожа покрыта сыпью от всей той дряни, которой меня мазали в течение трех недель. Из мыльной воды на меня смотрит настоящее чудище.

Уткнувшись лицом в полотенце, я реву.

Привет, это я. Ты спишь? Можешь мне позвонить, когда получишь это?

Привет, Ферди, это опять я. Я в этой мерзкой гостинице и слышу, как на улице кто-то дерется, и мне просто жутко страшно. Я просто хотела услышать твой голос. Мне здесь ужасно не нравится. Я все это ненавижу.

Не обращай внимания на предыдущее сообщение. Зачем-то я включила плаксивую дуру. У меня все прекрасно. Я понимаю, осталась еще всего одна неделя, но я очень, очень хочу домой. Сейчас приму ванну – и спать. Люблю тебя.

– Страх и опасность – это разные вещи.

– Ты о чем это?

– Страх – это нечто воображаемое, а опасность реальна. Проблема состояла в том, что я не стала прислушиваться к своей интуиции.

– Можешь об этом поподробнее?

– Ну, теперь я знаю, что тревожность, когда в животе все узлом завязано, подсказка от организма – «спасайся бегством». И, да, часто все эти опасности существуют только у тебя в голове, и тогда надо лечиться у докторов. Но иногда организм подает тебе сигнал «беги» по делу и неспроста. Я должна была прислушаться к себе. Организм мне подсказывал, говорил, что что-то не в порядке. Но вместо того чтобы послушать, я продолжала глотать таблетки, оглушать себя, но… я знала, слышишь? Серьезно. Я знала.