Coda оплачивает мне билет в первом классе. Это ШИКАРНО. Как будто я какая-нибудь королева или типа того. Стюардесса, курица высокомерная, сначала спросила: «Милочка, вы уверены, что правильно заняли место?» А я такая: «ЧИТАЙ, ЧТО В БИЛЕТЕ, СУКА».

А теперь они из кожи лезут, носят мне еду и питье, и у меня есть что-то вроде собственного отдельного кокона, чтобы в нем спать. Кормежка – что-то вроде запеканки из лосося со сливками, такой вкуснотищи я нигде не ела ни на земле, ни в небе. Не сравнить с унылой жилистой курицей в пластиковом лотке. Я самую малость – ну ладно, абсолютно – неуместно выгляжу в джинсах и толстом вязаном свитере, как унылая беспризорница, которую папаша Уорбукс[35] спас из сиротского приюта. И кто еще мог бы полететь первым классом – разве что султан Дубая с своим гаремом? Впечатление такое – но у султана-то, поди, свой самолет имеется?

Полет длится около семи часов, и на этот раз я стараюсь смотреть более осмысленные фильмы, чтобы как-то компенсировать брошенный колледж. Но минут через двадцать все равно сдаюсь и вместо какой-то драмы с субтитрами смотрю «Тор: Рагнарёк».

Дубайский аэропорт – это ЭКСТРА, везде золотые пальмы. И снова в зале прилета меня встречает водитель и везет в сумерках через что-то вроде пустыни. Арабские ночи. Я устала, но не разрешаю себе закрывать глаза. Небо горит. Я никогда не видела… ничего… ничего подобного, никогда.

– Ух ты…

– В первый раз? – спрашивает водитель, с ухмылкой оглядываясь через плечо.

– Да. Просто невероятно.

Как будто это где-то в одной далекой-далекой галактике, что-то вроде Татуина или Джакку. Очень красиво, пустынно и, скажем так, много песка. Я пытаюсь отправить Ферди видео, но выходит смазанная картинка, похожая на оранжевую каплю, она ничего не передает. Я останавливаюсь, кладу телефон и просто смотрю, смотрю и запоминаю.

Какая я все-таки везучая девчонка.

Внезапно впереди возникает нечто совершенно другое – еще одна планета из «Звездных войн», но гораздо более футуристичная.

– Это Бурдж-Халифа, – сообщает мне водитель. – Самое высокое здание в мире.

Это похоже на осколок стали, вонзившийся высоко-высоко в облака. Если честно, мне это кажется немного глупым. Какой в этом смысл, кроме понтов? Как всем нам хорошо известно, размер не имеет значения.

– Круто, – говорю я вслух.

Меня привозят в «Атлантиду на ладони». О да, этот отель, безусловно, впечатляет намного больше, чем грязная квартира в Бруклине. Именно такой я представляла себе жизнь моделей.

– Добро пожаловать в «Атлантиду», мисс Новак, – встречает меня в холле улыбающийся дворецкий в белых перчатках. – Могу ли я забрать ваш чемодан?

– А, да, спасибо.

– Прошу сюда, мэм.

Мэм? Что? Бред какой-то! Потолок вестибюля поддерживают огромные белые колонны, полы сверкают. Гигантская стеклянная скульптура немного напоминает ту, что в Музее Виктории и Альберта, – ну, такая, похожая на много-много синих стеклянных головастиков, – я удивлена и даже горда, что вспомнила ее. Но если серьезно, мне страшно, что в любую секунду до кого-то дойдет, что я самозванка и мошенница и мне не место в такой роскоши. Ощущение такое, что стоит, пожалуй, разуться и ходить на цыпочках, оставив свои конверсы за дверью.

Заселение проходит как по маслу, до номера, снятого на три ночи, меня провожает целая стая посыльных. Я иду по идеальным, ни пятнышка, коридорам, стараясь не дышать.

– Вот ваш номер, мисс Новак…

– Спасибо тебе, Coda, – бормочу я. Посыльный открывает дверь, и я ахаю. Кругом: а) золото, б) мрамор. Это идеальная комната Барби. Этот отельный номер больше, чем весь наш лондонский дом. А кровать – блин, да она же размером с мою комнату!

– Как вам номер, мисс Новак? Приемлемо?

Я поворачиваюсь к парню, от широкой улыбки у меня болят щеки.

– Вы серьезно? Да, приятель, да, номер приемлемый! Огромное спасибо.

Дав портье на чай – как велел мне папа, – я начинаю бегать по комнате. Ух ты. Это, наверное, все-таки ошибка. С балкона вид на закат. Ванна похожа на бассейн. Пушистые белые халаты. На журнальном столике уже ждет большущая сумка с подарками от Coda.

Я делаю то, что сделал бы любой разумный человек.

А именно – прыгаю на кровати и хохочу до одури. Но сначала, конечно, снимаю обувь, я же не монстр какой-нибудь.

Мой будильник звонит в 5.40 утра. Безбожно. Ни один человек не должен просыпаться раньше семи. Но встреча назначена мне безумно рано – в шесть утра в холле отеля.

Я тащу свое бесчувственное тело вниз, хотя голова еще не проснулась.

Снаружи ждет микроавтобус, чтобы отвезти меня назад в пустыню. С восходом солнца мы выезжаем, оставив небоскребы позади, хотя я клюю носом и не могу проснуться. С полчаса мы несемся через золотые пески, после чего впереди, немного в стороне от дороги, я вижу оазис из трейлеров, фургонов и палаток. Машина съезжает с асфальта, и мы оказываемся в эпицентре песчаной бури. На что стала похожа моя жизнь?

Выйдя из машины, я натягиваю капюшон своего худи. Волосы еще влажные после душа, а воздух довольно холодный, хотя меня предупредили, что позднее, днем, будет жарко. Ро сказала, что мне сильно повезло с поездкой в Дубай. Съемки всех летних кампаний принято проводить зимой, поэтому сплошь и рядом приходится сниматься в жуткую холодину в крохотных бикини и коротких платьицах.

– Яна, привет, дорогая! – Ко мне подходит мужчина в легкой пестрой рубахе, одновременно разговаривающий с кем-то по мобильнику. – Я Саймон, бренд-менеджер Coda.

Мы с ним уже говорили по телефону, и он показался мне симпатичным.

– Давай начинать, займемся прической и макияжем.

Из всех моделей я приехала первой, и гламурная команда набрасывается на меня. По-моему, я все лучше овладеваю искусством спать сидя. Спустя некоторое время подъезжает еще одна машина с моделями: Вивиан, очень яркая девушка из Сенегала (по-английски говорит еле-еле), и Ками Бреннан. Минут десять назад я еще не знала этого имени, зато отлично знаю ее лицо. Эту пышную гриву светлых волос, золотистый загар и белоснежные зубы (их столько, что я не понимаю, как они помещаются во рту) я видела в миллионе рекламных роликов – и даже не представляла, что все это одна и та же девушка.

– Пр’вет! – приветствует она меня с сильным австралийским акцентом. – Я Ками, как дь’ла?

– Нормально, спасибо, я Яна.

Она плюхается в раскладное кресло рядом с моей гримеркой.

– Очень приятно, Яна. Настраиваемся на долгий день, да? Надеюсь, ты знаешь свежие анекдоты!

– Я в анекдотах не шарю.

– Ты – пом[36]? Из Англии?

– Ага.

– Окей. Ну, тогда поехали. Почему Блондинка Осси[37] вернулась из Англии недовольная?

– Не знаю…

– Потому что оказалось, что Биг-Бен – всего лишь башня!

Англоговорящая команда ржет. Улыбнувшись, я расслабляюсь. Настрой Ками ощутимо меняет к лучшему климат в гримерке, как только все осознают, что надутых примадонн среди нас нет.

Стилисты и визажисты возятся целую ВЕЧНОСТЬ, и я начинаю понимать, почему нас выдернули в такую рань. Меня и Ками покрывают тоннами маслянистого фальшивого загара, потом наступает ступор – потому что ни один гений не додумался прихватить грим, подходящий для темной кожи Вивиан, а вдобавок фотограф решает, что ему не нравится ее ультракороткая стрижка, так что необходимо раздобыть пышный парик афро. Бедняга Вивиан выглядит убитой, а ведь мы не сделали еще ни одного снимка.

Летние луки Coda золотистые и летящие – много платьев в восточном стиле, бус, перьев и куча аксессуаров. Я иду к декорациям, ощущая себя рождественской елкой: на мне темные очки, браслеты, звенящие серьги, бусы и кулоны. Волосы торчат вверх пиками, образуя что-то вроде ирокеза. «Креативная идея» в том, что все мы выжили после авиакатастрофы и теперь дожидаемся спасателей, принимая странные позы.

Мне начинает казаться, что все происходящее творят люди под мегатонной наркоты.

Они бросили на склон холма часть обгоревшего самолетного фюзеляжа, а вокруг искусно разбросали чемоданы и кресла.

Я никак не могу решить, оскорбительно ли это для жертв авиакатастроф или все-таки нет. Фотограф Роберто, шумный итальянец, явно считает, что количество важнее качества: он снимает, снимает, делая сотню кадров в минуту.

Я следую примеру Ками. Вся эта муть голубая ей явно не в новинку. Она постоянно в движении – крутится, изгибается и меняет положение тела. Это больше похоже на современный танец, чем на позирование. У Роберто имеется целая команда помощников, которые нас перемещают, – в буквальном смысле хватают и волокут по съемочной площадке, а он по-итальянски выкрикивает инструкции. Я стою, сижу, лежу, приседаю.

И все бы хорошо, но становится все жарче и жарче с каждой секундой.

– Глаза открой! – вопит Роберто, но при таком ярком солнечном свете это практически невозможно.

– Подруга, – советует Ками, – ты держи их закрытыми, пока он там фигней страдает, а как заорет, тут и открывай.

– Спасибо. – Совет действительно помогает.

Когда солнце палит уже нещадно, мы прерываемся на обед. Роберто кажется вполне счастливым: он получил то, что хотел. В следующей сцене мы тащимся по песчаным дюнам на закате, так что жара, будем надеяться, к тому времени уже спадет.

– Черт. – Оказавшись в шатре с едой, Ками разглядывает ложбинку своей груди. – У меня уже веснушки.

И у меня то же самое.

– Хотя бы не обгорели.

– Нет, подруга, ты не догоняешь. Мой агент меня убьет. Загар перед Неделей моды – запрещен. Тебя уволят, выкинут с дефиле только так! – Она щелкает пальцами.

У фуршетного стола я замечаю, насколько разные вещи мы с ней выбираем. Я хватаю пасту с тунцом и хрустящий хлеб со сливочным маслом. Ками берет яблоко.

Видимо, я слишком выразительно рассматриваю ее полупустую тарелку, и она замечает это.

– Ой, да не смотри на меня, подруга! – говорит она. – Когда мне было столько лет, сколько тебе, я тоже могла есть все подряд! А сейчас – только яблоки до окончания Недели моды. Яблоки – хорошо, в них есть вещества, химия или еще какая-то хрень, но они дают сытость. Не приведи боже мне стать старой и жирной!

– Тебе до жирной – как до Луны! – замечаю я, подцепляя тунца на вилку. Обойдусь, пожалуй, без хлеба. Белый хлеб вроде вреден? – И ты уж точно не старая.

Ками отбрасывает за плечо искусно наращенные волосы. Если смотреть на нее совсем близко, можно заметить места склейки.

– Строго между нами. Мне через пару недель двадцать семь. Так что это обо мне, Яна. Это последняя моя Неделя моды, пока еще сиськи не начали обвисать.

– Ты потрясающая, – уверяю я ее. – Ты похожа на Барби – в смысле, это комплимент!

– Меня так все и называют. – Она откусывает яблоко. – Знаешь, я ведь этим занимаюсь с пятнадцати лет. Успела оттянуться по полной.

Я ничего не отвечаю.

– Смотри, Яна: если ты сможешь поладить с этим гребаным мирком, то у тебя десять лет максимум. Десять лет разъездов, вечеринок и бешеных бабок. Выжимай из этого все, что сможешь, – хотя удар держат не все, кое у кого кишка тонка…

Она кивает в сторону Вивиан, которая, забившись в тент гримерки, плачется кому-то по мобильнику.

– С ней все в порядке?

Ками пожимает плечами:

– Откуда я знаю. Может, тоскует по дому. И голодная. А у нас, что ли, не то же самое? С модельным бизнесом такая штука… среди нас нет таких, кто бы реально спал и видел стать моделью. Мы просто уродились высокими и худыми. Этим наше странное ремесло отличается от любой другой профессии в мире – невозможно захотеть стать моделью и, постаравшись, ею стать. Ты сразу либо модель, либо нет. Я считаю дни до возвращения в Нью-Йорк. Окончательного.

– Ты не вернешься в Австралию?

Она смеется.

– Назад в Уогга-Уогга[38]? Блин, ну уж нет. – Она отмахивается левой рукой, и брильянт на ее пальце вспыхивает ярче полуденного солнца. – Я пару лет назад разобралась со своим пенсионным планом. Теперь у меня есть Даниэл Винтерс Третий. Инвестиционный банкир. Он готов целовать землю, по которой я хожу.

Я не могу понять, шутит она или нет.

– Если ты дружишь с головой, Яна, то заранее продумаешь, что будешь делать, когда все начнет разваливаться. Мы же не можем все быть как Эль или Наоми. Найди себе клевого богатенького мужика и нарожай ему деток, – весело усмехается она и вонзает зубы в свой «обед».

Ох, это, пожалуй, один из самых тоскливых разговоров, какие у меня только были. Депресняк, и только.

Мы снимаем, пока не начинает «уходить свет».

Я так дико устала, что даже кости ноют.

Каждая пора, каждая морщинка на теле полны песка.

Хочу в душ!

Нас с Ками и Вивиан грузят в микроавтобус, чтобы отвезти в отель. Завтра у нас снова такой же день, начало в пять утра.

Мы несемся навстречу мерцающим огням и небоскребам Дубая. Подъезжая к городу, мы замечаем облезлые автобусы, которые катят в том же направлении.

– Рабы, – буднично замечает Ками.

– Что?

– Ну, по сути дела. Они тащат сюда иммигрантов, чтобы строить все эти блестящие отели и прочий шик. Отбирают у них паспорта и документы и не отдают, пока они не отработают затраты на доставку. А это им никогда не удается, так что фактически это – рабы…

Я вглядываюсь в лица мужчин в автобусе – они похожи на азиатов, возможно, тайцев. Выглядят они уныло.

– Господи… – вздыхаю я.

– И все тайком, им не хочется, чтобы туристы видели, как строят Дубай.

– Это ужасно, – говорю я, глядя в заднее лобовое стекло.

– Облом, да? – кивает Ками.

Она все поняла правильно. Я больше не чувствую себя попавшей в волшебную страну из Канзаса – или, точнее, из Баттерси, но в данном случае это неважно.

Задремав на заднем сиденье, я в полусне вспоминаю слова, сказанные Уэсли на крыше в Бруклине.

Человеческое мясо.

С трудом заставляю себя открыть глаза и вижу стеклянные башни Дубая, сверкающие лазерные огни. Ну все, что блестит…

В моем организме полностью села батарейка, разрядилась до ноля процентов, и я, видимо, отключаюсь. Потому что следующее, что я помню, – Ками будит меня возле входа в «Атлантиду».

– Так что – да, в Дубае случился спад.

– Радостно было вернуться домой?

– Тут странная штука. Я помню первый вечер, когда не надо было ставить будильник, чтобы в школу не опоздать. Если честно, это было самое прекрасное ощущение… возможно, самое яркое впечатление за весь этот период. Но потом все завертелось как карусель. Некогда было вздохнуть: деловые встречи одна за другой, тестовые съемки и эдиториалс для журналов, а потом – не успела я оглянуться… накатила февральская Неделя моды.

– Познакомь нас с концепцией Недели моды.

– Ну, во-первых, на самом деле таких Недель четыре: Нью-Йорк, Лондон, Милан, Париж, в таком порядке. Я не знаю, почему это называют Неделей моды. Это целый Месячник моды.

– И зачем это все?

– Дважды в году дизайнеры демонстрируют свои новые коллекции перед, хм… теми, кто покупает, и журналистами, все в таком духе. Множество показов. Сотни дефиле. Возможно, больше. Ты ходишь на кастинги. Чем больше показов, на которые тебя приглашают, тем больше денег получаешь.

– Тебе нравились Недели моды?

– Яна?!

– Ну, ты же знаешь, что случилось потом.