Как ее зовут? Как же ее зовут? Как ее зовут?

– Ой… приветик… ты же… Линн, правильно?

Она смотрит на меня очень недовольно.

– Льен.

– Извини, там в ячейке не было ключа.

– Там на полке есть один. – Акцент у нее американский. Или нет, канадский, кажется? Точно. Думаю, я ее разбудила, у нее волосы торчком. – Я буду спать. Только что прилетела из Токио и ничего не соображаю. И не буди меня.

– Ой… только… ты не знаешь, которая комната моя?

Она снова фыркает.

– Ты со мной, если только не захочешь спать на диване. В другой комнате две русские вроде. Они вороватые, заразы. Сперли у меня злаковый батончик, больше некому.

Черт, почему некоторые девочки такие жуткие?

– Вот здесь?

– Господи, давай только скорее. У меня верхняя полка.

Квартира узкая и длинная. Кухня ведет в пустую гостиную – здесь только обтрепанный бурый диван да дешевый белый журнальный столик из «Икеа» – и больше ничего. В конце гостиной – двери в две спальни. Краем глаза я успеваю заметить рядом с кухней ванную. Льен ведет меня в левую спальню – это практически тюремная камера. Двухъярусная металлическая койка, как в лагере для герлскаутов, загораживает окно и почти весь свет. Вместо шторы – одеяло, прибитое к стенке степлером.

Куда я попала, это какой-то ужас.

На полу лежит открытый чемодан Льен, вещи из него лезут во все стороны, как лава. Я замечаю – слишком поздно! – что стою на мятых трусиках телесного цвета.

– Просто обойди мое барахло! – рявкает Льен, забираясь на верхнюю койку.

– Я хочу принять душ… мешать тебе не буду.

– Без разницы. Главное, не шуми. – Она натягивает на лицо маску для сна с леопардовым принтом.

Ванная комната выкрашена в бледно-желтый цвет… и она отвратительна. Сток душа забит комком спутанных волос размером с хомяка, на рваной занавеске пятна плесени. Напор тем не менее хороший, а вода горячая. Смываю с себя самолет и такси. Я решила – снова по совету Сабы – не ложиться спать. Она сказала, что единственный способ справиться со сбоем биоритмов – как можно быстрее подстроиться под местное время. Что ж, потерплю, буду вставлять спички в глаза, если понадобится.

На двери ванной висит грязное полотенце, но я, к счастью, привезла свое из дома. Решив, что наших русских соседок дома нет, я вытираюсь и переодеваюсь в гостиной. Надеваю свежие джинсы и футболку Ферди («ЛевиОса, а не левиосА»). Когда я вижу, что от него пришло сообщение (через какое-то AT&T[29]), меня охватывает бурная радость и одновременно тоска по дому. «Хай! Рад, что ты там и в порядке. Пошел спать».

Я отправляю ответ. «Спок. Хочу есть и тоже спать. Лю».

«Я знаю».

Пауза.

«Шучу, шучу, я тоже тя оч лю. ххх»

Он говнюк, конечно, но я его люблю.

В мутное кухонное окно я смотрю на Бруклин. Сомневаюсь, что смогу просидеть в этой конуре весь вечер. Льен в обозримом будущем вряд ли вылезет из кровати, к тому же она явно не из общительных и жизнерадостных девочек-подружек. В агентстве мне выдали сто баксов наличкой на расходы – самое время отправиться исследовать Нью-Йорк.

Я кладу телефон и деньги в сумочку, позаимствованную у мамы, и прихватываю фланелевую рубаху – для куртки слишком тепло. Так, еще надо не забыть ключ от квартиры. Покопавшись в гугл-картах, я определяю, что нахожусь в месте под названием Уильямсбург. Забиваю в поисковик слово «пицца». Диву даюсь, как люди жили, пока не было этих технологий. В Уильямсбурге, как выясняется, миллиард пиццерий, так что я выхожу на улицу и иду в направлении ближайшей «У Сэла».

Я впитываю воздух и ароматы улицы: чудесные кофейни и аптекарские магазины. Интересно, меня можно принять за местную или я бросаюсь в глаза, как палочка для селфи на Пиккадилли-серкус?

Когда я добираюсь до пиццерии, уже начинает темнеть и в витрине мерцает неоновая реклама «Будвайзера». Внутри, как я вижу, не слишком людно и есть столики, чтобы посидеть, а у входа тусуется симпатичная хипстерская компания с электронными сигаретами. Все они похожи друг на друга: узкие джинсы, закатанные рукава, вязаные шапочки.

Пробравшись мимо них, я медлю на пороге. Меня окликает стоящий за стойкой коренастый здоровяк в фартуке:

– Сколько вас, куколка?

Ручищи у него – как свиные окорока, а подбородок синий и щетинистый.

– Только я.

– Одиночки – у стойки.

Вроде разумно. Я нахожу место и забираюсь на высокий табурет. Запахи в ресторанчике восхитительные – и я вспоминаю, что после жилистой курицы в самолете ничего не ела. Ко мне приближается все тот же верзила.

– Что тебе предложить, красотуля?

– Ой. Гхм, пепперони, пожалуйста.

– Пить будешь?

Почему бы и нет, я в Америке.

– Крем-соду, пожалуйста.

Улыбаясь, он шмякает на бумажную тарелку необъятного размера – от души – кусок и ставит передо мной.

– Ты англичанка, что ль?

– Да.

– Слышь, парни, у нас тут принцесса Кейт! – смеется он. Повара машут мне рукой из-за печи, где выпекаются пиццы. – На каникулы приехала?

Я отрицательно мотаю головой, пытаясь направить огромный треугольник вершиной себе в рот.

– Ща угадаю – модель?

Я киваю.

– Как вы узнали? – спрашиваю я с полным ртом пиццы – лучшей пиццы, какую мне в жизни доводилось пробовать. Мне почему-то неудобно признаваться, что я модель. Как будто он может подумать, что я думаю, что я вся такая классная и важная, голыми руками не бери.

– Это Бруклин, крошка. Если видишь высокую, стройную девчонку-иностранку – она модель.

Улыбаюсь в ответ и ловлю сыр, который норовит соскользнуть.

– Я первый раз уехала из дома, – признаюсь я.

– Вот оно как? – Во рту у него не хватает переднего зуба. – Ну что ж, тогда это тебе за счет заведения. Добро пожаловать в Американскую Мечту, беби.

Внутри у меня что-то расслабляется, будто развязывается какой-то узел, и только теперь я чувствую, что меня отпускает. До меня медленно доходит: я в Нью-Йорке и все сделала сама. Я справилась. Я правда справилась.

И мне уже не страшно.

Наутро за мной и Льен заезжает «таксомотор», чтобы доставить нас на съемку. TANK, оказывается, пригласили и ее тоже, так что падение на подиуме не слишком повредило ее карьере. Но она меня практически игнорирует и молча плюхается в машину, нацепив большие темные очки и подобрав под бейсболку волосы. Вчера вечером я купила молока и кукурузных хлопьев в бакалее напротив нашего дома, но Льен, спрыгнув с кровати, завтракает одним бананом.

– Привет, – здороваюсь я.

– Господи, рано-то как.

На самом деле не так уж рано, но спорить с ней я не собираюсь. Через десять минут мы уже на месте – в перестроенном складе в Бушвике. До чего же здесь все похоже на Ист-Лондон – почти идентично, так же грязно и запущенно. У входа я замечаю Мэгги с сигаретой. Никогда я так не радовалась знакомому лицу.

– Привет, дорогая! – Я буквально бегу ей навстречу, раскинув руки, и обнимаю. Так я с ней еще никогда не здоровалась. – Как ты, моя маленькая? Как долетела?

– Все отлично.

– Умница! А что ты делала вчера вечером?

– Ну, просто зашла поесть пиццы.

– Пицца, да? – Может, это просто моя подозрительность, но я уверена, что она косится на мою талию! – Ну, ты у нас умница, независимая женщина! Совсем взрослая!

Мэгги переводит взгляд на Льен:

– Привет, суперзвезда! Как прошло в Токио?

Льен отмахивается, вроде как не хочет отвечать на вопрос. Она выхватывает у Мэгги сигарету, глубоко затягивается.

– Больше никогда!

– Да что такое, зайка? Неужели все так плохо, быть не может!

Льен машет рукой, но мне почему-то кажется, что она хочет, чтобы из нее вытягивали подробности. До чего же некоторые любят предаваться тоске о своих горестях.

Мэгги ведет нас в лофт. По шкале хаоса его можно расположить где-то между ЛНМ и первой тестовой съемкой. Это настоящий, типичный Нью-Йорк: ржавые стальные балки подпирают стеклянный потолок. В лофте много народу, но общая атмосфера довольно неприветливая. Играет Фрэнк Оушен, несколько человек устанавливают задник. С невероятным облегчением я вижу Лейлу Палмер, которая меняет объектив камеры.

– Привет, дорогая! – Она мне машет, подходя. Сегодня косички у нее серебряные, как у Шторм из «Людей Икс». Как приятно слышать, что здесь еще кто-то говорит с южно-лондонским акцентом. Я уже не чувствую себя инопланетянкой.

– Привет. Я тебя не узнала!

– Извини. – Она широко улыбается. – А что я тебе говорила, а? Я звезду всегда узнаю с первого взгляда.

– Моя первая кампания, – тихо сообщаю я.

– Первая из многих. Я никогда не ошибаюсь. Спроси у моей подружки, она подтвердит – я гадина, да, но мудрая гадина.

Я улыбаюсь, а Мэгги тем временем представляет Лейле Льен. Я замечаю – трудно не заметить, – что Льен ведет себя совсем по-другому.

– Привет! – кричит она. – Я так рада с тобой познакомиться! Обожаю твои работы!

Так и юлит, подлиза.

– Спасибо, дорогуша. С нетерпением жду сегодняшней сессии, она будет – огонь.

Помощник хватает нас с Льен и тащит на прически и макияж. Здесь несколько стилистов и визажистов, и они уже трудятся над двумя парнями-моделями. Я вроде как узнаю их обоих в лицо по журналам и плакатам, но мы еще не знакомы. Первый – бородатый парень в татуировках. Взгляд у него всегда такой, будто он только что вернулся с поля битвы викингов, глаза пронзительные, волчьи.

– Мэтти, Астрид, – знакомит нас ассистент. – Это Яна и Льен.

Льен и Мэтти определенно знают друг друга.

– Солнце! – Мэтти соскакивает со складного стула и обнимается с ней. Он шотландец, и его акцент для меня неожиданность. – Сто лет тебя не видел после того гала-представления. Как ты? Попала в Браун?

– Звали, но я отказалась. Как там Гильермо?

– О, ты знаешь Гильермо! Он чудесно, всю эту неделю на яхте. – Он поворачивается ко мне. – Привет, я Мэтти! Мэтью Макдональд.

Вот вам и брутальный волчара – вблизи-то больше похож на щенка лабрадора.

– А я Яна. Мне… нравится твой акцент.

– Хлазхо, детка! Я, кстати, видел, как ты отскребала от подиума эту кошелку!

Даже Льен, впервые за утро, удостаивает нас улыбкой.

– Боже, лучше не напоминай!

Она вроде расслабилась немного. Слава яйцам.

Астрид – очень приятная и разговорчивая, болтает с нами на безупречном английском. Она из Норвегии и выглядит так, будто только что из фьордов – волосы Дейнерис и скулы, точно айсберги.

Планируется сначала индивидуальная съемка, а после обеда общие кадры. Будет и статика, и движение. Меня и Льен усаживают и начинают возиться с нашим гримом и волосами, а Мэтти и Астрид отправляются к стилисту Лейле.

В указаниях сказано «естественность», так что со мной занимаются всего несколько минут. Мне ерошат волосы и мажут скулы блестящей маслянистой массой, чтобы придать им чуть заметный металлический блеск.

– Окей, малышка, теперь в гардероб.

Я вскакиваю со стула и, отвлеченная появлением еды, наталкиваюсь на чью-то (очень твердую) грудь.

– Ой! Извините!

– Без проблем.

Голос глубокий и мелодичный, он отдается вибрацией в моих костях. Это самый мужской и мужественный голос, какой я слышала. Поднимаю голову. Лицо – как бы вам сказать… представьте, если бы у Элвиса и Джеймса Дина каким-то образом появился общий сын. Я знаю по имени только одного мужчину-модель – и это Уэсли Брайс. Мне редко на кого приходится смотреть снизу вверх, но рядом с Уэсли даже я чувствую себя довольно маленькой.

– Привет, я Уэсли.

– А я знаю, – выпаливаю я, не успев включить мозги. – В смысле…

– Не парься. – Его губы, такие знаменитые, складываются в очаровательную улыбку.

– Я Яна. – Рядом с ним я кажусь себе похожей на радиоактивного мутанта. Ведь он выглядит как ожившая и заговорившая скульптура Микеланджело. Даже свет падает на его лицо в нужных местах. В этом лице есть что-то математическое – углы и вершины. Но глаза… глаза волнующие, с обаятельными морщинками во внешних уголках.

Как странно. Где-то в глубине души я считала, что таких людей, как Уэсли, в реальной жизни не существует; они абстрактны, они существуют только как образ или идея, как Бог или Бейонсе. А он – вот! Самый настоящий – высокий, конечно, но вполне нормальный, реальный.

Полный. Взрыв. Мозга. Он – само великолепие и в то же время смертный мужчина. Все мои силы уходят на то, чтобы не дотронуться до него и не проверить.

– Я очень рад познакомиться, Яна. Классный акцент. Лондон?

– Ну да.

– Я балдею от Лондона, он просто шикарный.

– Ага. Я его люблю. – Караул! Что не так с моими мозгами?

Уэсли, должно быть, явился сюда тихо, без предупреждения, потому что сотрудники TANK внезапно обрушиваются на нас (точнее, на него) со всех сторон, ахая, трепеща и подлизываясь. Они воркуют вокруг него, как фёрби[30] – переростки. Я отступаю, а он мне подмигивает и закатывает глаза. И я улыбаюсь ему, как заговорщица, как будто услышала шутку, которую понимаем только мы с ним.

Но я-то какова: опять не сделала селфи. И тем самым позорно предала все свое поколение.

Я работаю с Лейлой. Меня одели в мешковатые джинсы-бойфренды и обтягивающую белую футболку. Выгляжу как пацан – ах, какой сюрприз для всех. Кажется, я поняла, наконец: они просто хотят, чтобы я казалась немного пьяной. Я немного опускаю веки, приоткрываю рот, как будто ловлю им мух, и делаю вид, будто с трудом удерживаюсь в вертикальном положении. Все явно ВОСХИЩЕНЫ этим. Однако двигаться тоже приходится, причем реально много. Идея, что модели только стоят на месте и принимают позы, – фуфло. За двадцать минут я вымоталась – икры болят от ходьбы босиком на цыпочках, а спина так просто отваливается.

Попросив перерыв, я отправляюсь в буфет – куриные крылышки гриль и салат, – успею, пока всё готовят для групповой съемки. Сразу после меня подъехал еще один парень-модель – Зигги – с потрясающей прической афро. Так что теперь у нас трое парней и три девушки. Мне предстоит изображать девушку Мэтти. Это забавно, потому что любой, кто пообщался с ним хоть наносекунду, тут же понимает, что он гей до глубины своей ДНК. Что ж, раз приходится обниматься с моделью-мужчиной, пусть уж лучше это будет гей – ради Ферди.

Перед самым началом общей съемки я замечаю, что он и Льен выходят из туалета, сопя и шмыгая носами, как при аллергии. Ого. Я все гадала, когда же появятся наркотики? И Ферди, и Саба стращали меня этим: мода и наркота – избитый штамп. Но я никогда в жизни не видела, чтобы люди в реальной жизни употребляли наркотики. Мне всегда казалось, что это по части богатых стариков.

Если Мэтти и так-то был нечто, то теперь перешел на следующий уровень. Обогнув стол с едой, он обхватывает меня за талию и поднимает.

– Мы готовы, видите? Смотрите, это Яна, моя гетеросексуальная девушка, и я определенно в восторге от возможности вставлять ей каждую ночь!

Я смеюсь, но очень хочу, чтобы он поскорее поставил меня на пол. Хотя он, конечно, вряд ли хочет причинить мне вред. Он тащит меня на сцену, а я визжу.

По уложенным вокруг нас рельсам движется камера, снимая нас со всех сторон. Зигги, Астрид, я, Мэтти, Уэсли и Льен. Все красавчики, как на подбор. Признаюсь честно, мне очень хочется, чтобы сейчас меня увидела Хезер Дейли.

И, думаю, скоро она увидит.