По тенистой аллее, которую, минуя плотную листву близко посаженных дубков, освещали неяркие утренние лучи, быстрым шагом шли, переговариваясь, два человека. Высокий крепко сбитый бородатый мужчина в элегантном тёмно-сером костюме и тёмно-коричневом галстуке листал на ходу рукопись и недовольно хмурился.

Стараясь не отстать от него, рядом шёл студент, у которого едва-едва начали пробиваться усики. От волнения он крутил пуговицы на своём пиджаке тёмно-зелёного сукна, когда-то от хорошего портного, но на локте уже была видна аккуратная штопка. Ни тот, ни другой не обращали внимания на красоту утра.

– Честно? Чеслав, ты сошёл с ума, если решил, что я это напечатаю! – раздался приятный баритон.

От такого глубокого, звучного голоса Ташка опешила. «Этому человеку в опере бы петь», – мелькнуло у неё. Он точно журналист?

Его спутник сник и преувеличенно внимательно стал разглядывать носки своих башмаков.

– Не пойми меня превратно. Ты отличный обозреватель, очень хорошо пишешь статьи на политические темы и о коммерции. Но с какой стати ты решил писать стихи? Впрочем, кажется, тебя от редакции посылали в Карловы Вары? Тогда понимаю. Но Чеслав…

– Не говори ничего, Франтишек, – не поднимая глаз, глухим срывающимся тенорком попросил студент. – Мои стихи плохи? Возможно. Но это единственный шанс, чтобы она обратила на меня хоть какое-то внимание.

– Ты так говоришь, словно вы больше не встретитесь.

Чеслав вымученно улыбнулся.

– Мда, откуда, говоришь, девушка?

– Я не говорил, – студент изумлённо взглянул на сотрудника газеты. – Она из России, отдыхала на водах вместе с отцом.

– И кто у нас папенька?

– Генерал Фролов.

Франтишек присвистнул и какое-то время шёл молча. Мимо них с хохотом пронеслась стайка ребятишек. Аллея закончилась, плавно перейдя в улицу, где туда-сюда сновали экипажи и конки.

– Вот что, – наконец решился он. – Я попробую договориться, чтобы эти вирши напечатали отдельным изданием. Но, сам понимаешь, не задаром. Сколько тебе надо?

Студент запнулся и чуть было не налетел на собеседника. Ухватившись за его локоть, счастливо затараторил:

– Конечно! У меня есть двадцать крон. Мне удалось узнать, что в России я могу застать Фролова и его дочь в четырёх местах. Мне нужно напечатать всего четыре книжки!

И с тревогой уточнил:

– Этого хватит?

Журналист грустно покивал.

– Франтишек, – осторожно позвал Чеслав, – почему ты…

– Помогаю тебе? Потому, что генералу Фролову я обязан жизнью и когда-то надо платить по счетам, – сухо ответил собеседник.

По экрану пробежала рябь. Теперь перед зрителями была комната студента. Достаточно просторная, с высокими потолками, о былой роскоши говорили потёртые тканевые обои с тонким золотым узором и тяжёлое бронзовое пресс-папье, лежавшее на письменном столе около конторки. У окна – тщательно заправленная кровать. А платяной и книжный шкафы, казалось, были сработаны гробовщиком.

За столом на хромоногом венском стуле восседал хозяин. Он надписывал конверты и вкладывал в них предварительно надушенные брошюры.

Ташка с недоумением моргнула, не понимая, отчего вдруг у неё снова зашумело в висках. Зато отлично понял Виталий, резко шагнув вперёд и перекрыв ей обзор. На письменном столе студента стоял знакомый алебастровый флакон.

Николай Константинович подошёл сбоку и, прищурившись на экран, сунул Ташке в руки пластиковый стаканчик с рубиновой жидкостью:

– Зажми нос и пей!

Ташка принюхалась, и её чуть не вывернуло. Задержав дыхание, глотнула и закашлялась. Но через несколько секунд в голове прояснилось.

– Всё, – сообщила Кристина. – Больше информации обнаружить не удалось.

Виталий отступил назад, но теперь в эркере отражалось только серое зимнее питерское небо с полосами трамвайных проводов.

Перед тем, как ехать домой, Ташка уговорила Виталия на несколько минут подбросить её к Апрашке.

– Поздно уже, – неласково буркнул тот, распахивая дверцу машины и потирая правый глаз.

– Ну, пожа-алуйста, – Ташка округлила глаза и склонила голову набок, приподняв брови. Противиться этой гримасе не мог даже отец. – Я только мишуры куплю и всё!

Шмыгнула носом:

– Новый год же скоро!

– Прав был Владимир Семёнович: «Женщины как очень злые кони», – вздохнул куратор.

– Знаешь же, что не заслужила, ладно, садись, поехали.

Они тормознули у главного входа.

– Иди, – кивнул на дверь машины Виталий, – пятнадцать минут тебе хватит?

– Полчаса, – попросила Ташка, молитвенно сложив руки на груди.

Куратор поджал губы и махнул рукой. Обрадованная она выпорхнула из салона. Через полчаса разрумянившаяся Ташка, прижимая к себе голубое пластиковое ведро с мишурой, усаживалась в машину.

– Ведро-то тебе зачем, чудо? – спросил Виталий, выруливая с парковки.

– Вместо пакета, – понятно объяснила Ташка. Увидев взлетевшие к волосам брови куратора, поспешила добавить: – та женщина расторговалась и у неё все пакеты ушли. Вот, дала мне ведро, новенькое!

Плечи куратора затряслись.

– Ты действительно чудо, – признал он, – на тебя невозможно сердиться! Постарайся больше так не делать, я же чуть с ума не сошёл, после твоего звонка.

«Так это как, ведро не покупать?» – мелькнула ехидная мысль. Но посмотрев в глаза Виталия, Ташка не стала её озвучивать и просто кивнула. Видно же, что человек за неё переживает.

– Ну что, до завтра? Иди, вон твоё метро, – мотнул тот головой.

Действительно, Ташка прищурилась, через расчищенное дворниками лобовое стекло виднелась Сенная площадь.

– До завтра, – эхом отозвалась она, с неохотой покидая салон. Куратор смотрел ей вслед до тех пор, пока девичья фигурка не скрылась за стеклянными дверьми. Затем завёл мотор, подождал, пока тот прочихается и начнёт урчать относительно ровно. Отметив про себя, что неплохо бы заглянуть в сервисный салон, и тронулся с места.

Народу, несмотря на вечер, в метро было много. Забившись в последний вагон, Ташка поставила ведро в углу возле двери и встала рядом. Не обращая внимания на толкающихся людей, воспринимая обычную в таких случаях ругань, как белый шум, стала перебирать в памяти события в лаборатории. Вспомнила своё желание возмутиться, поступок куратора, из-за которого она не увидела, чем закончилось дело в комнате Чеслава. Лица Кристины и Глеба. Если у первой сквозила жалость, которую та постаралась скрыть, нагнувшись над прибором, то на физиономии Глеба был откровенный страх. Только это и заставило её прикусить язычок. Виталий выглядел… Плохо выглядел, короче. Не зря Николай Константинович накапал ему того же лекарства, что и ей. Только совсем на донышке. А когда он рассказал, что видел, Ташка преисполнилась благодарности.

Из лаборатории они, за исключением сладкой парочки Ошибки и Кристины – называть её иначе теперь просто не получалось, – переместились в переговорную, куда позвали шефа. Ташка отлично поняла, что Кристина самостоятельно прервала сеанс, когда увидела первые признаки, что Виталию плохо.

«– Мда, Наталья! Я думал, вы более здравомыслящий человек. Не ожидал, честно, – прокомментировал Георгий Иванович, после того как услышал, из-за чего его позвали.

– Погоди, Георгий, – остановил его Николай Константинович. – Думаю, Натали уже сама всё отлично поняла. Дело в другом. Смотри. – Он поставил на стол хрустальный шар с записью того самого сеанса. Только на последних кадрах Ташка и куратор синхронно закрыли глаза.

– Привязка на родственную кровь? – быстро спросил шеф.

– Ты знаешь, очень похоже, – откликнулся Николай Константинович. – Зато теперь нам по крайней мере известны два места, откуда можно забрать флакон.

– В смысле забрать? – не выдержала Ташка.

– В прямом, – пожал плечами Николай Константинович. – Вы же хотите прекратить эту историю?

Ташка пожала плечами, устало подумав, что желание помочь Лиде, как она стала мысленно называть девушку с фотографии, завело её уж слишком далеко.

– Кстати, – обратился к ней Виталий, прикрывая глаз (сосуд в нём таки лопнул, завтра придётся тащиться к офтальмологу). – Если ты помнишь, то рядом с Лидией Ивченко на фото были и две другие девушки. Так вот, я навёл справки: они ещё живы, но уже очень пожилые, так что могут составить компанию Лидии в любой момент. Удалось узнать их имена: Светлана Борисовна Чекмарёва и Раиса Ильинична Васильева.

Услышав последнее имя, Ташка помертвела:

– Бабушка Карины?

– Да».

«Уважаемые пассажиры! – прокашлялся динамик. – По техническим причинам, станции Лиговский проспект и площадь Александра Невского поезд проследует без остановок! Следующая станция Ладожская». В динамике раздался щелчок, связь выключилась. В толпе недовольно заворчали. Ташка тоже скорчила недовольную мину: обычно на площади Александра Невского выходило много народу и можно было сесть. А теперь, выходит, стоять придётся до конца маршрута. Пока поезд, завывая от натуги, нёсся в тоннеле, вспомнился кусок разговора.

«– Думаю, в каком случае из двух следует вмешаться, обсуждению не подлежит, – вздохнул Георгий Иванович. – Сороковые годы двадцатого века всё же по временному витку ближе, чем девятисотые. Да и санкции на вмешательство получить проще.

– А дадут? – посомневалась Ташка. – Смотрите, что получается. Флакон перемещается к родственникам изобретателя. В итоге один из них, ну и ещё пара посторонних людей, оказываются заперты в пределах одной фотографии. И где здесь угроза обществу?

– Никакой, – согласился Николай Константинович. – Но ты забыла об интересе, который представляет собой данное изобретение. Ты только представь, какие возможности открываются перед теми, кто по роду своих занятий вынужден путешествовать во времени. А если в процессе изучения препарата откроется, что у него есть целительские свойства, то м-м-м…

– Идеалист ты, Коля, – потянулся шеф, разминая затёкшие плечи. – Ну, обнаружишь ты во время исследований эти самые свойства, кто ж тебе разрешит их обнародовать?

– Да знаю, – вздохнул куратор Глеба, – но помечтать-то можно? Вечно ты со своей воркотнёй, циник старый.

– Так я и не скрываю. Но про интерес это мысль».

На этом решили разойтись. Георгий Иванович уехал первым. «Еду в резиденцию начальства», – пошутил он на прощание.