Выключив телефон, Виталий со злости размахнулся, чтобы швырнуть его в стену, но в последний момент всё же сдержался, и телефон полетел в кресло.

– Идиотка! Кретинка! Дура несчастная! – выкрикнул он.

Только что отлежался от последствий отката и снова здорово! Теперь до него стало доходить, почему на него так смотрел шеф. Беря на себя откаты своих подопечных, кураторы срастаются с ними духовно, становятся одним целым. В те минуты Николай Константинович транслировал на него не только боль, но и другие чувства Ташки. А было их столько, что Виталий боялся захлебнуться, как от большой волны на море в шторм. Любопытство, страх оказаться ненужной, непонятой, жалость к Лиде, желание помочь. Признание его, Виталия, симпатичным. Неосознанное стремление скрыть от окружающих свою странность. Хотя, в чём она заключалась, Виталий так и не понял. Непринятие себя как медиума. Ташка полагала, что её способность – отклонение, о котором не принято говорить. Есть и ладно, может как-то помочь людям, замечательно, но выпячивать её не надо.

Хотелось защитить её, чудо такое мелкое, и от того, с чем ей придётся столкнуться по работе, и от неё самой, и… от себя.

Зинаида Васильевна оказалась права. Увидев запыхавшуюся и явно замёрзшую дочь, мама, настроенная было поругаться, охнула и погнала нерадивое чадо на кухню. Поставила перед ней тарелку борща и чашку с чаем, добавив туда две столовые ложки коньяка и малинового варенья. Ташка не спорила, на выяснение отношений сил не было. Но проглотив борщ, она ощутила, что ещё голодная и, подняв брови домиком, умоляюще посмотрела на мать.

– Естественно, – отреагировала мама, – трескаешь всё без хлеба, где ж тут наешься?

Отчитывая дочь, ловко налила вторую порцию супа и отрезала от каравая большой ломоть.

Дочь благодарно кивнула и принялась за еду. Насытившись, выдохнула и придвинула бокал.

Мама сидела напротив, подперев щёку. Рассудив, что чай не еда, добродушно спросила:

– Что, проштрафилась?

Ташка «виновато» кивнула:

– Я с девчонками поговорила, мы будем вместе ходить. Если что, Светка и Карина сказали, что у них можно переночевать.

Мама нахмурилась:

– Ещё чего, дома ночевать будешь! Зато, может, головой думать научишься. И обеды бери с собой побольше, если задерживаешься.

– Ладно, мам, – покладисто отозвалась дочь, – я в душ. Потом посуду помою и спать.

– А уроки? – привычно спросила мама.

– А, – отмахнулась дочь, – ерунда! Там только лекцию вчерашнюю повторить, это я и утром успею. Спокойной ночи, мам, – Ташка чмокнула морщинистую щёку.

– Иди, ты… в ванную! Знаешь же, что не люблю эти телячьи нежности! Спокойной ночи. Иди, иди, я тут сама справлюсь!

На следующий день на лекциях Ташка старалась казаться незаметной. Подругам она наплела, что вчера чем-то траванулась и ночью себя плохо чувствовала. С утра ходила к врачу, который, конечно, порекомендовал посидеть дома, но больничного не дал.

Слушая «лестные» замечания о своём уме, Ташка кивала, как китайский болванчик, соглашаясь, потому как голова гудела, не давая сосредоточиться. В результате решили, что Света и Карина напишут за неё лекции, а ей останется только сделать вид, что она их и проделывала.

После уроков у выхода её уже поджидал Виталий. Хмуро взглянув на студенток с многозначительными лицами, коротко приказал:

– Садись в машину.

Ташку сдуло с места. Она забралась в припаркованный у дороги джип быстрее белки.

Всю дорогу куратор молчал. Виновато пристроившись к двери на заднем сиденье, Ташка время от времени бросала взгляд на его побелевшие пальцы, стиснутые на руле. Когда они были в лифте, она робко прикоснулась к рукаву его свитера.

– Что? – резко спросил куратор. – Перестань на меня смотреть такими виноватыми глазами.

Насупившись, пояснил:

– От того, что я на тебя наору, ничего не изменится. Ты же ничего не поняла! И будешь поступать так снова и снова!

Тут лифт услужливо раскрыл двери, выпуская пассажиров. Выходя из него широкими шагами, Виталий закатил глаза и пробормотал:

– За что мне всё это?

– За всё хорошее? – поинтересовался подошедший к лифту куратор Глеба и протянул руку.

– Приветствую, Виталий!

Ответив на рукопожатие, тот подбородком указал на мнущуюся сзади Ташку:

– Николай Константинович, эта красавица вчера чуть не перегорела, посмотрите, можно ли как-то нивелировать последствия? У неё сейчас вид – краше в гроб кладут. А ей вечером домой возвращаться, не хотелось бы родителей напугать.

Куратор Глеба посерьёзнел и бросил на неё пронзительный взгляд. Ташке захотелось съёжиться. Она отступила за спину Виталия и закрыла глаза.

– Детский сад, – пробормотал Николай Константинович. – Ко мне в лабораторию, оба! – И пружинистой походкой пошёл по коридору.

Миновав полутёмный длинный коридор, по неприметной лестнице они спустились в неплохо освещённое полуподвальное помещение.

«Интересно, светло как днём, и без всяких люстр. Э-э, и как через это проходить?»

Ташка с недоумением посмотрела на бронированную дверь без ручки за силовым экраном. Но Николай Константинович прошёл к невысокому столбику с монитором и приложил к нему пластиковый пропуск. Воздух задрожал, и возникла вешалка с белым халатом. Привычно надев тот, завлабораторией шагнул вперёд, стойка исчезла. Экран замерцал. Дверь медленно распахнулась, пропуская его на рабочее место. Виталий повторил манипуляции старшего товарища, но прежде чем шагнуть за экран, протянул девушке кусочек пластика.

– Твой. Будешь оставлять у меня в кабинете перед уходом, чтобы не посеять. Потом распишешься.

Ташка кивнула и, потерев висок, предъявила искусственному интеллекту пропуск во святая святых.

За дверью была не просто лаборатория, а… Она слегка замешкалась, крутя головой во все стороны и одновременно подбирая нужное слово. О, цех! Точно-точно. Все эти люди в белых халатах, снующие туда-сюда, около приборов непонятного назначения. Столы, уставленные колбами и всякой химической посудой, в которой что-то булькает, шипит и отплёвывается. Их венчают приборные доски со светящимися кнопками, а рядом стоят по двое-трое людей, которые что-то сосредоточенно обсуждают. А в том углу большой стол, похожий на операционный, но почему-то с камерой и манипуляторами. Эх! Найти бы того, кто бы объяснил назначение всех этих предметов! Головная боль напомнила о себе резким всплеском. Ташка вздохнула и подобрала челюсть. Нужно было догонять Виталия, который, следуя за хозяином лаборатории, уже ушёл довольно далеко.

Очевидно, бегать по цеху не принято. Иначе чем объяснить недовольные взгляды лаборантов, встретившихся на её пути?

Николай Константинович свернул в небольшой зал, где у эркера спорили о чём-то Глеб и какая-то худощавая девица с длинными светлыми волосами. Завидев посетителей, они прервались. Отчего-то Ташке стало неприятно, она постаралась напустить на себя равнодушный вид. Получился скорее страдальческий, но оценивать никто не спешил.

– Ты не понимаешь! Если поменять точку обзора, то мы вместо конкретного места увидим всего лишь абрис! Точку на карте, – горячился Глеб.

– Да пойми ты! Нам сейчас ювелирная точность не нужна, – закатив глаза, поясняла его коллега.

– Какая драма, – сыронизировал Николай Константинович, подходя. – Что случилось?

– Ничего, – пожала плечами светленькая.

Ей вдруг показалось, что, раздвигая гудящие от жадности языки пламени, в разбитое окно въезжает пожарная лестница. Сморгнув, она наморщила нос и внимательнее посмотрела на Ташку и Виталия.

– Проверяем настройки хроновизора. Радиус обзора пока небольшой – XVIII–XIX века. Более тонкую настройку будем делать позднее.

– И чем же ты недоволен, Ошибка? – поинтересовался Николай Константинович. – Кристина дело говорит, ты бы прислушался. Учти, запорешь настройку – месяц будешь отжиматься в спортзале и колбы мыть!

И, не обращая внимания на насупившуюся физиономию Глеба, приказал:

– Кристина, сбрось настройки и поставь новые. Интересует Прага. Ищем конкретного человека.

Подняв бровь, он посмотрел на Ташку.

– Чеслав Ив, – торопливо произнесла она.

– Год? – кивнул ей куратор Глеба, подбородком указывая Кристине на прибор, чем-то напоминавший обычный ноутбук.

Ташка взялась за виски, задумалась, припоминая цифры на обложке:

– Тысяча девятьсот седьмой.

– Я понимаю, что данных маловато, – извинился Николай Константинович перед белобрысой. – Но это пока всё, что есть. Выручай, девочка! Более подробно через пять минут.

Кристина мрачно кивнула и захлопотала над прибором, вводя новые данные.

Глеб мрачно всматривался в новые параметры, мелькавшие на экране.

– А вы идите сюда! – поманил Николай Константинович.

Виталий и Ташка зашли в небольшой угол, отгороженный стендом с проводами. На панели под ним сияли два начищенных медных круга.

– Кладёшь ладони сюда, – пояснил куратор Ташке, – не бойся, не шандарахнет. Закрываешь глаза и стараешься максимально точно вспомнить, что видела тем вечером.

– А ты? – вырвалось у неё.

– А он будет аккуратно записывать те образы, которые ты вспомнишь, и транслировать их вот сюда, – Николай Константинович ткнул пальцем в небольшую пирамидку, увенчанную хрустальным шаром. – А я тоже делом займусь, – он отступил к стеклянному шкафчику, стоявшему в углу, и зазвенел флаконами. По помещению поплыл резкий запах.

Ташка чихнула, вдохнула ртом и, закрыв глаза, постаралась сосредоточиться. Казалось, через ладони стекает мучавшая её боль. Она услышала, как Николай Константинович шёпотом приказал Виталию сменить шар и продолжить приём.

– Угу, – услышала она за спиной голос Виталия. – Кристина, новые вводные! Чеслав Ив, семнадцать лет, студент. Подрабатывал написанием статей для народной газеты, в тысяча девятьсот седьмом уволился из редакции, уехал из страны. Через три года женится на дочери русского генерала Фролова.

От удивления Ташка распахнула глаза.

– Готово, – отрапортовала Кристина, – нашла.

Куратор и Ташка подошли одновременно и уставились на эркер.