Художник удивился, сощурился, чтобы разглядеть внизу лицо окликнувшего, и ахнул:

– Дядя Франциск? Подождите!

Он кубарем слетел с лесов:

– Осторожнее, малыш Рикки! – добродушно усмехнулся архиепископ, всматриваясь в его восторженные, обрамлённые тёмными ресницами глаза. Нет, не юноши, молодого мужчины, почтительно опустившегося перед ним на одно колено.

– Хотя не такой уж ты и малыш, скоро головой крышу пробьёшь! – пошутил он. – Рассказывай, как ты. Хотя подожди!

Заставив художника встать, он подвёл его к узенькому окну, больше напоминавшему бойницу, и нахмурился.

То, что архиепископ сначала принял за клок паутины, запутавшейся в волосах Франческо, блеснуло серебром.

– Ты... – он обессиленно провёл рукой над головой племянника.

– Я знаю, – понимающе улыбнулся Франческо. Глаза его из детски восторженных стали печальными.

– Постой, сеньора Альба...

– В лучшем из миров, экселенс.

Архиепископ пошатнулся.

– А твои братья и сёстры?

– Тоже. Я остался один, дядя Франциск.

– Говори, – попросил архиепископ, ссутулившись.

– Всё просто, – голос Франческо звучал ровно, но сухо, как если бы он по памяти перечислял брату-келарю список инструментов, необходимых для работ. – Спустя два года после того, как вы уехали во Францию, обнаружилось, что мы очень долго не платили по счетам в различных лавках. Сначала мама распродавала свои костюмы, лошадей. Потом старшим братьям пришлось искать работу. Нашли в Арагоне. А потом... – он чуть пожал плечами, рассматривая леса с преувеличенным вниманием, – ну вы же в курсе, распри с оросительной системой? Там столько людей полегло.

Архиепископ был не в курсе, но кивнул, не желая прерывать Франческо.

– А потом эта треклятая эпидемия.

Усилием воли Франческо перевёл взгляд с лесов на собеседника. В его глазах не было слёз. Только кадык художника пару раз странно дёрнулся.

– Я тогда учился в монастыре. Может, потому и спасся, но это я понял уже потом. А сначала… Как одержимый, корпел над трудами сэра Роджера Бэкона, надеясь найти тот самый рецепт чудодейственного эликсира. Я не знал, что уже поздно, – тихо закончил он и замолчал, теребя край рясы.

Художник не заметил, как странно сверкнули глаза дяди Франциска.

– Нашёл?

– Сэр Роджер только упоминает о возможности его создать, – очнулся художник. – Я потратил немало времени на расшифровку его записей и на то, чтобы меня допустили в подвал монастыря, где под присмотром одного из наших братьев я совершал первые шаги в алхимии. И добился кое-каких успехов. Мои краски теперь лучшие в Испании! – с тихой гордостью в голосе сказал Франческо. – Вы же знаете, я всегда любил рисовать. Но я не теряю надежды однажды найти и эликсир жизни.

– Только искать его ты будешь не здесь.

– А? – изумился художник.

– Посмотри на себя, тощий, в чём душа держится! Жилистый, да, этого не отнять, но и только! Тебя здесь используют только как художника, а ведь ты учёный. Моя вина, что я так долго не интересовался делами вашей семьи, мне и исправлять. Послушай, я здесь сопровождаю молодую королеву Наварры…

– Она хочет выкупить брата?

– Ты знаешь? – приятно удивился архиепископ.

– Кто же не знает о царственном пленнике? – в свою очередь удивился Франческо. – Слухи из столицы сюда долетают быстрее птиц.

– Тем лучше, я замолвлю перед ней за тебя словечко, и когда мы поедем обратно, ты присоединишься к числу её свиты. Соглашайся!

Художник думал недолго. Увидеть ту, о ком он мечтал узнать больше, ловя любые слухи, проникающие из-за крепкой монастырской стены? Безусловно.

– Да, но я хотел бы взглянуть на неё. Так ли она красива, как о ней говорят?

Архиепископ засмеялся.

– Я ошибся, ты всё ещё мальчишка!

Художник нахмурился.

– Ты можешь увидеть её во дворе монастыря, – пояснил дядя Франциск. – Завтра утром, а зная нрав её величества, прямо на рассвете мы тронемся в Мадрид.

И, поманив его рукой, пошёл к выходу.

Он оказался прав: королева и посольские спешивались во дворе монастыря. Причём де Граммон постарался спрыгнуть со своего скакуна быстрее, чтобы подать руку королеве. Жорж Арманьяк наблюдал за этим с весёлой усмешкой.

Спустившись, Маргарита повернулась к де Граммону спиной и вручила повод своей лошади согнувшемуся в учтивом поклоне монаху. Тот принял повод и, шепча что-то ласковое пугливой кобыле, повёл её в конюшню.

– Ваше величество, – окликнул архиепископ. Королева обернулась.

– Позвольте Вам представить моего дальнего родственника – синьора Франческо Рикки. Он художник и талантливый учёный, для этого монастыря он пишет фрески красками собственного изготовления. Подобных вы не найдёте во всей Испании.

Художник поклонился, не опуская глаз. Маргарита ответила ему вопросительно-снисходительным взглядом, который по мере речи архиепископа становился понимающим.

– Разве можно допустить, чтобы такой талант прозябал в безвестности? – закончил речь архиепископ.

– Вы правы, ваше высокопреосвященство, это неразумно, – согласилась Маргарита. – Но отчего я не слышу самого сеньора Рикки? Хочет ли он сам присоединиться к нашему двору?

– Почту за честь, прекрасная королева! – вымолвил художник.

– Значит, решено, – повернулась Маргарита к архиепископу. – Где нас разместят?

– В левом крыле для вас уже приготовлены покои, – вмешался настоятель монастыря, до того скромно стоявший в сторонке.

– Вот жук, – искренне вознегодовала Ташка, – навозный! Ясно ведь, что его преосвященство алчность обуяла, этот художник слепой?

– Нет, он просто доверчив, – ответил Виталий. – Смотрим дальше?

На следующее утро монахи в монастыре протирали глаза и благоговейно крестились. Художник наконец нашёл зримый образ, доступный каждому. У Пресвятой Девы было лицо Маргариты Наваррской. Глаза Мадонны лучились неземной добротой.

Дядя Франциск сдержал слово: вместе с возвращавшимся посольством, успешно завершившим переговоры, Франческо Рикки ехал во Францию. Всё это время, укрывшись за мачтой или учась у матросов вязать хитрые узлы, он наблюдал за королевой. Он не обижался на вполне естественную холодность Маргариты Наваррской. Кто он, а кто она? Но глупое сердце ныло каждый раз, когда королева была поблизости. Кстати, дядя Франциск с момента отплытия тоже вспоминал о существовании художника лишь временами. Но это и к лучшему.

По прибытии в Париж Франческо поселили в доме близ Рыночной площади, в котором был неплохой подвал. Художник сразу же счёл его подходящим для опытов: главное, что там было сухо. Поддерживать минимальную чистоту в жилых помещениях и стряпать он мог и сам, а потому решительно отказался от услуг кухарки, которую ему попытался навязать архиепископ. Работы было много, заказы от местных церквей на подновление росписей посыпались сразу. Иногда он помогал монастырям, создавая для них иллюстрации. Дядя Франциск смотрел на это снисходительно, иногда посылая старинные трактаты о природе вещей. А при редких встречах посматривал на племянника многозначительно, словно ожидал какой-то новости. Кроме создания фресок и иллюстраций, художник создавал духи для придворных прелестниц, что позволяло немного расширить денежный ручеёк. На закупку ингредиентов для алхимических опытов нужны были деньги, а становиться придворным алхимиком молодой человек не хотел, ценя свою свободу, поэтому каждый раз отговаривался неопытностью и брал заказ на украшение очередного храма.

Вместо подписи на фресках, флаконах и лабораторной посуде Франческо ставил прямоугольный треугольник с горизонтальной чертой – алхимический символ воздуха или ветра. Дядя посмеивался над этим чудачеством, но не запрещал. Их редкие встречи в основном проходили в особняке, принадлежавшем придворной чете де Катель. Месье Жоффруа служил в войсках короля, жил походной жизнью, а потому большую часть года отсутствовал. Его жена, почтенная мадам Каталина, руководила домом, слугами и воспитывала подрастающую дочь – Иветту. Присмотревшись к протеже архиепископа и оценив то, с каким успехом он вёл свои денежные дела, почтенная мадам сама намекнула экселенсу, что отнюдь не против подобного родства, буде Иветта захочет. Мать давно заметила пламенные взгляды дочери и её внезапное смущение, когда приезжал художник.

Обращение сеньоры Каталины Ташка пропустила мимо ушей. В висках ломило с того момента, как она увидела подпись художника. От неё исходило странно знакомое звучание, зов. Это можно было сравнить с тем чувством, когда проходишь мимо магазинной витрины и вдруг страстно хочется именно то платье или вещь, что там выставлены. Знак как бы призывал обратить на себя внимание. Но боль в висках не давала сосредоточиться и понять причину.

Заметив её состояние, куратор сделал знак Николаю Константиновичу, и наблюдение прервали.

– Всё хорошо? – осторожно осведомился Виталий.

– Да, я просто… Тот символ, что Франческо ставил на своих флаконах, я его где-то видела, – Ташка потёрла висок. – Бедняга объяснял всем, что это алхимический символ, а на самом деле просто часть герба королевы! Нет, не могу вспомнить, можно посмотреть, что было дальше?

Виталий и Николай Константинович переглянулись.

– Конечно, – ответил Виталий, и экран вновь засветился.

На этот раз камера из прошлого показала жилище художника, куда нагрянул с родственным визитом архиепископ. Франческо как раз возился в лаборатории, поэтому у архиепископа было время осмотреться. Небольшой стол, на котором сиротливо лежала пара луковиц и бережно обёрнутый в тряпицу хлеб; аккуратно застеленная кровать, давно остывшая печь с пустыми и, в этом архиепископ был уверен, очень чистыми чугунками.

Придерживаясь за перила, дядя Франциск спустился в подвал и застал племянника рядом с тиглем, где плавился серебристый металл. Племянник следил за процессом, время от времени сверяясь с пухлой книгой.

– Здравствуй, племянник!

Художник вздрогнул и выронил книгу. Архиепископ подхватил её на лету, не дав коснуться пола.

– Осторожнее! – попенял он.

– Фух, это вы, дядюшка, – облегчённо выдохнул Франческо.

– Всего лишь, – проворчал архиепископ. – Чего ты так перепугался?

Он внимательно посмотрел на книгу, которую держал в руке, брови его взлетели вверх.

– Древнеегипетский? Зачем тебе?

– Скоро день рождения королевы, – пояснил племянник.

– Я помню, и?

– Пользуясь этим трактатом, я приготовил для неё совершенно особенные духи, с запахом времени. Вы же знаете, насколько наша королева любит книги!

– Ты рассчитываешь быть в числе приглашённых? – удивился архиепископ.

Художник помотал головой.

– Я знаю, что там будете вы, дядя Франциск.

– А поскольку ты не подписываешь твои творения…

– То она не узнает. Вы поможете?

– Куда я денусь, – проворчал архиепископ, с состраданием глядя на отощавшего художника. – Показывай!

Франческо обрадованно заспешил в дальнюю часть лаборатории.

– Конечно, дядя Франциск. Сюда! Где же он? Ох ты!.. Но не могло же мне померещиться?

– Что случилось?

– Я совершенно точно помню, как перелил получившиеся духи во флакон и поставил их на эту полку, прежде чем идти к тиглю, где начинался процесс, требовавший самого пристального внимания. Но теперь их нет! Духи королевы исчезли! И я не успею приготовить другие! – лихорадочный румянец окрасил скулы художника, его трясло.

При взгляде на место, где только что был флакон, Ташку скрутило. Ощущение было, словно невидимая волна ударила в грудь: ноги подогнулись, в голове загудело. Она закрыла глаза и уши, но помогло слабо. Как на плохо проявленной фотоплёнке, она увидела сначала озабоченного Сергея, лихорадочно роющегося в шкафах лаборатории университета, затем – свежую фотографию Радки. Вслед за этим пришло понимание: эти события связаны.

Что-то пытался сказать внутренний голос, но его заглушала кровь, бьющаяся в ушах. А с экрана раздавались голоса, пытаясь пробиться через этот шум.

– Так, успокойся! – дядя Франциск взял племянника за плечи. – Это не последний день рождения королевы. И я уверен, что ты ещё поднесёшь свои духи её величеству на будущий год, сам!

– Но я же не дворянского рода, простой монах, кто меня допустит к самой королеве?

– Дитя моё, ежечасно благодари бога, что у тебя есть такой дядюшка, как я. Есть способ поднять твоё положение в обществе.

– Что я должен для этого сделать? Отреставрировать фрески какому-нибудь храму? Сделать краски для придворных живописцев?

Архиепископ покачал головой.

– Ты просто женишься.

– Женюсь на ком?

– Не перебивай. Ты женишься. Тебя готовы принять в род, естественно, ради меня. Твоя супруга – милая женщина, которую ты будешь видеть нечасто, потому что она большую часть времени будет проводить при дворе. Поверь, это счастье. Ты же будешь проводить время за любезными твоему сердцу опытами. Слуги, да-да, Франческо, слуги будут напоминать тебе о необходимости поесть и сами будут следить за чистотой жилища. Твою невесту зовут Иветта де Катель. Мадам Каталина согласна. Собственно, по её поручению я и торчу здесь уже битый час, хотя не отказался бы от хорошей трапезы и послеобеденного сна.

– А если я откажусь?

– Я очень надеюсь, что ты не сделаешь подобной глупости, – нахмурил кустистые брови дядя Франциск. – В противном случае влияния мадам Каталины хватит, чтобы тебя выслали из страны в течение суток. И я, увы, ничего не смогу сделать!

Художник угрюмо посмотрел на дядюшку, понимая, что попался и старому лису удалось-таки посадить его на цепь.

– Хорошо, известите мадам де Катель, – выплюнул имя художник, – о моём согласии.

– Мудро! – кивнул дядюшка и направился к лестнице. У выхода из подвала он обернулся:

– Да, Франческо, сходи на рынок и купи себе приличную одежду. О праздничном обеде не беспокойся, я пришлю своих слуг. Свадьба завтра.