***

— Поцелуй меня.

Это было в апреле, сразу после моего дня рождения. За полдня до этого, с утра, когда она открыла дверь своими ключами, мы вошли в ставший родным полупод­вал. Как и всегда, в нос ударил химический запах уайт-спирита и — сладковатый — непросохшего масла. И еще третий, ставший постоянным, который доносился от Светы.

Мне уже было ее не просто жаль, как любого человека, мне стало жаль ее как женщину, а жалость к женщине во мне очень похожа на жалость к ребенку.

Светка была хмурая, тяжело похмельная, сидела на кухне, держа кружку с кофе обеими руками. На тонких белых пальчиках с обрезанными ногтями виднелись следы засохшей краски.

— Я читала рецензии на твою «Капибару…», — сдержанно поделилась она. От постоянного курева у нее всегда был очень хриплый голос. — По-моему, чушь.

Той весной редакция подала мою книгу на крупную премию, и в интернете то и дело появлялись рецензии на мое детище. На одну из них мой приятель отреагировал так: «По-моему, когда этот критик пишет — он пьет». «Мне кажется, что он пьет даже тогда, когда не пишет», — отреагировал я.

— Ты думаешь, чушь? — Приятно, когда тебе говорят, будто ругань в твой адрес несостоятельна.

— Конечно. — Светка поежилась, поставила кружку на стол, вынула из кармана пачку сигарет. — Такое впечатление, что критики читают начало и конец.

Отчасти это было правдой, я немного знал эту кухню.

До окончания курсов мне оставалась финальная работа. Конечно, научиться живописи за год практически невозможно, так же невозможно, как сделаться, например, врачом или музыкантом, но у меня появились определенные навыки, с которыми жизнь в прямом смысле обрела новые краски. Финальной работой был натюрморт: лампа, ваза с засохшими цветами, мобильный телефон, пара женских серег и кухонный нож, никак не вязавшийся с прочими предметами. Создавалось ощущение того, что на картине сейчас произойдет что-то нехорошее. Среди кухонной утвари нож был бы просто ножом для нарезания овощей или фруктов. В ноже рядом с мобильным телефоном было много зловещего. Идею подсказала, конечно, Светка.

Работа была выполнена на треть. Мне она нравилась.

Светка сидела, нахохлившись, на преподавательском месте. Я и еще три или четыре человека с переменным успехом писали свои нетленки. Время от времени она выходила курить, и я стоял вместе с ней.

— Ты чего такая грустная? — спросил ее я.

— С мужем поругалась опять. Сплошная хтонь, — невесело и отчужденно ответила она.

— Помиритесь, — фальшиво успокоил ее я. По неясной причине меня радовали ее супружеские раздоры.

— После ссоры я вчера ушла из дома, сижу под окном на лавочке, пью пиво. Хоть бы вышел.

— Так и не помирились?

— Нет.

После обеда я заметил, что Светка зачастила в учительскую каморку. И запах перегара стал превращаться в запах только что выпитой водки.

Мы снова вышли курить.

Она смотрела на меня — невысокий подросток с чудесными, почти мокрыми от накатывающих слез глазами. Там, где у меня было сердце, стремительно теплело.

— Поцелуй меня.

Целовать я ее не стал. Тогда мне показалось это слишком жестоким — как подобрать на улице умирающего котенка и, накормив, выбросить его обратно.

— Извини, если я тебя смутила, — извинялась она зря — смущена была она.

В десять вечера студия закрывалась. К девяти мы остались с ней вдвоем. Между нами поселилось какое-то неудобство, заместившее собой расстояние. Я чувствовал свое сердце, чувствовал, как оно сжимается в груди на невидимых нитях. Писать я уже не писал, так — возился у мольберта, добавляя картине ненужные штришки.

Светка, еще хорохорившаяся в присутствии других людей, теперь совсем притихла. Я не знал, как сломать ее отчуждение.

— Хочешь выпить? — вдруг предложила она, хрипло и тихо.

И я знал — этот способ растопить неудобство самый действенный.

В низких окнах студии была чернота, как если бы кто-то заклеил окна черной бумагой. Наш с ней мирок сузился до ярко освещенной маленькой студии, где мы остались одни, и между нами что-то происходило.

Светка принесла из учительской маленький рюкзачок, поставила на преподавательский стол. Когда молния рюкзачка разъехалась, я увидел на дне две четвертинки водки — одна из них была пустой. Светка со знанием дела решительно отвернула пробку и сделала глоток, даже не поморщившись. Сделал глоток и я.

— Как ты ее без запивки-то, а? — глупо спросил я.

— Нормально. Это как горькое лекарство — просто принял и проглотил.

Я-то знал, какое это лекарство.

— У меня есть комната в коммуналке, — рассказывала она, когда мы сидели нос к носу за столом, — но муж не хочет жить отдельно, он не хочет уходить из своего дома, поэтому мы живем с его родителями и братом. Коммуналку можно было бы сдавать, а квартиру снимать. А так тусим все вместе на «Старухе».

— Где? — не понял я.

— На «Старой Деревне». Серёжа, я бы сделала в коммуналке ремонт, если бы он мне помог, но ему вообще фиолетово. А так она стоит пустой и только каждый месяц ест квартплату. О господи, как все надоело.

Губы ее были очень близко, но я не смел к ним прикасаться. Я еще врал себе, будто фатального можно избежать.

Ровно в десять мы поставили студию на сигнализацию и вышли во двор. Вокруг было тепло и тихо. Освещенные окнами верхних этажей тополя выглядели так, будто их силуэты нарисовали углем. Спала бездетная школа напротив. Блестели лужи. Расходиться казалось невозможным.

— Может, возьмем еще и посидим на лавочке? — просто предложила она.

— Уже десять. Не продадут, — грустно ответил я.

— Пойдем, продадут, меня там все знают.

И я взял ее за руку, чувствуя по отдельности каждый пальчик, перемазанный краской.

Мы молча шли вдоль забора школы, потом пересекли площадку с лавочками, белеющими вокруг почти невидимой в темноте клумбы. Лавочки были пусты — местные алкаши еще не отреагировали на резкое потепле­ние.

Магазин находился метрах в ста, под аркой, и да, ее там все знали. Молодой нерусский продавец поприветствовал ее как знакомую.

— Пол-литра «Алтайской», пачку Winston — скороговоркой выдала она. — Мы запивать будем?

Я кивнул.

Создавалось ощущение, что это ее ежедневный рацион. Хотя, скорее всего, так оно и было. И еще я заметил интересную штуку: в магазине она вдруг стала уверенной женщиной, которую жалость может даже оскорбить.

— По карте, — бросила Светка, пикнул и зашипел, выдавая чек, терминал, она сложила покупки в рюкзачок, и мы вышли на улицу.

— Пойдем на лавочки?

— Ага.