***

Утром мы проснулись рано. Светка приложилась к бутылке, оставленной ночью у кровати. Ее лицо цветом напоминало бледную японскую грушу, завалявшуюся в магазине. От нее пахло перегаром и копченой рыбой.

Глотнув, Светка потянулась ко мне. Ее копченая рука дрессированно и привычно легла на мой живот. Поиграв с волосами на животе, направилась ниже.

— Хочу кофе, — произнес я и встал.

Светка честно не поняла этого демарша. По-моему, подобное с нами случилось впервые!

— Ты меня не хочешь? — рассеянно проговорила она.

Жаль, у мужчин не бывает месячных, а то бы я ра­зыграл эту карту. Как объяснить партнерше, что запа­хи рыбы и перегара — сочетание малопригодное для любви.

— Поземка накануне сверлила перо. Дыбом. Ы-ы, — невнятно произнес я какой-то такой набор слов и звуков, чтобы Светка ничего не поняла. Даже тогда я не хотел ее обижать правдой!

— Ну и ладно, — пробормотала необидчивая Светка и глотнула из другого сосуда жизни. — Мне надо десять минут, чтобы раздуплиться! Где у нас сигареты?

Пока я наливал кофе, она дымила на скамейке, положив ногу на ногу и потягивая пиво.

— Смотри, как я тебе грядку разровняла! — кивнула она, когда я вышел с чашкой на улицу!

— Рабочая лошадка! — усмехнулся я.

— Ну, какие у нас планы?

— В августе и сентябре здесь можно собирать грибы. В остальное время — купаться. Или можешь разровнять еще одну грядку.

— Пойдем на пляж, — откликнулась Светка.

К полудню жара усилилась. Мы, пыля, шагали по узкой дорожке к ближнему озеру.

И снова зашел спор о современном искусстве!

— Смотри! — говорила Светка. — Один художник построил в лесу портал в другой мир.

— Натурально в другой мир? — перебивал я.

— Ну инсталляция такая. Разве это не интересно? Ты гуляешь по лесу и вдруг видишь вот это!

— Я больше радуюсь, когда вижу грибы! А твой художник — просто прощелыга!

— Сам ты прощелыга! Ты такое и не придумаешь!

— Не придумаю, — примирительно заключал я.

Когда Светка была трезвой или не сильно подшофе, спорить с ней было увлекательно. Она иногда даже соглашалась со мной и не проявляла агрессии.

В озере еще четче, чем когда мы были здесь осенью, отражались сосны. На поверхности его лежало второе небо с чуть менее ярким солнцем. И почти не было человечества, кроме тяжелой бабки в панамке и ее внука, дрызгающегося у воды.

Мы расположились в сторонке. Светка спрятала рюкзак в тень от сосны. Боялась, что нагреется пиво.

Кучерявый недоумок-внук, которого к тому же звали Сева, не реагировал на строгие окрики бабки, повторявшей, как заклинание:

— Сева! — как будто бабка обращалась сразу к небесам и Богу.

— И лова! — сказал я Светке.

— И пива! — заключила она, стягивая джинсы.

Светка решительно направилась к воде и, не раздумывая, нырнула в глубину, подняв маленькие волны.

Храбрая Светка!

Я наблюдал за тем, как она фыркает и отплевывается, показавшись на поверхности, как медленно рассекает руками воду, и думал о том, как горько все то, что с ней происходит. В тот день я пожалел ее в последний раз.

Ее голова сделала солидный круг по озерной глади. Я, как почетный инвалид, оставив плавание в доинсультном прошлом, окунулся у берега.

— Ну че? Давай еще!

Она зачерпнула воду горстью и обрызгала меня, уже стоящего на песке. С тяжелой груди, поднятой лифчиком, по ее животу и бедрам стекала вода.

Мокрый еж прически обрел некую покладистость.

Она курила, полулежа на песке, и стреляла озорными глазами в разные стороны.

Жара ускоряла и усиливала действие спиртного. Светкина улыбка поплыла на солнце, как эскимо.

Поковырявшись в телефоне, Светка завела музыку. Бабке музыкальное сопровождение явно не нравилось, и она принялась еще громче вымаливать сева. Светка добавила громкости.

Я наблюдал за их соревнованием сквозь темные очки.

Светка допила очередную банку и поднялась. Оказалось, что ей захотелось потанцевать.

Музыка из телефонного динамика жужжала, как кукольная бензопила. Следуя ритму, Светка лихо изгибалась и подпрыгивала. До полной победы над бабкой оставались считаные минуты, ведь казалось, вот-вот — и Светка начнет раздеваться догола. К ее умению двигаться у меня вопросов не возникало, а вот к уместности этих движений — целая куча!

А ведь это озеро было любимым Лениным озером. С того раза, как она увидела его в первый раз, она почти влюбилась в него.

— Пойдем? — говорил я, когда мы вдвоем в пропахших костром телогрейках сидели здесь осенью.

— Давай посидим еще немного, — тихо говорила Лена.

Вот так — либо вынужденное монашество и покой, либо секс с нагрузкой.

Солнце плавило Светку, но пока ей было хорошо. Тем более что бабка присовокупила к своему воплю еще два слова: «Пойдем обедать».

На пляже не осталось ни души. Стыдиться было некого. А меня жгло неудобство и неуместность Светкиных танцев. Мне было стыдно перед озером и темно-зелеными молчаливыми соснами.

Я поймал себя на том, что продолжаю натужно улыбаться! Высказать Светке? Не поймет!

Лена никогда не ставила меня в положение человека, который должен высказывать свое недовольство. Кроме разве одного случая.

Либо — либо.

Потом я рассказывал эту историю, всю, с самого утра, товарищу.

— Почему ты промолчал? — удивлялся приятель.

А потому! Потому что не хочу никого обижать и унижать себя и ее руганью. Если Светка не понимала очевидного — нам с ней не по пути! И не по пути нам уже давно. Вопрос времени.

Да и не хочу я — «либо — либо».

Только вот одиночества боюсь очень. До паники.

Натанцевавшись, она плюхнулась рядом. До стриптиза дело все-таки не дошло.

Из рюкзака она достала последнюю банку.

— Хорошо! Классная погода. Рядом — шикарный любовник.

«Любовника» надо было понимать не как хорошего партнера, а как противопоставление законному мужу, это я понял.

После пары глотков губы ее стали склеиваться.

Я выкупался еще раз, и, плавясь от зноя, мы пошли обратно. В том, что моя желанная гостья упадет спать, у меня не было сомнений.

— Серёжка, что-то я напилась, — пожаловалась она по дороге.

— Я вижу.