Наутро она и вправду явилась на платформу со складным мольбертом, висевшим на плече. За спиной болтался рюкзачок.
Светка была хмурой, хотя и делала вид, что все нормально.
На улице стояло юное лето. Цвела сирень, которая год назад стала непременным атрибутом наших со Светкой приключений. И в одиночестве, с началом цветения, я часто вспоминал ту скамейку возле студии, где мы болтали и целовались. За этот год мы сумели прожить маленькую жизнь и безжалостно ее загубить.
Светка была хмурой, зная ее, это легко можно было заметить. Меня не покидало ощущение, что я волоку ее насильно. А, пусть себе! Светка любит природу, может быть, два-три дня без алкоголя приведут ее в чувство.
Проведя час в пустой электричке за болтовней, мы вышли в июнь. Те же, что и осенью, деревья выглядели сейчас совсем иначе. Теплый, прилетевший с юга ветер шевелил зазеленевшие кроны, и в воздухе стоял шелест и шепот. Песчаная дорожка, начинавшаяся от самой платформы, была ярко-желтого цвета. Мы шли по тропинке вдоль железнодорожного полотна, утопая в море синих люпинов.
— Красивые, — радовалась Светка, и у меня разгоралась маленькая надежда на то, что наша прогулка покажется ей по сердцу.
— Я купила семена кабачков, — вдруг сказала она. — Давай посадим кабачки?
У меня в рюкзаке лежали четыре подсоленных для копчения скумбрии. Отличное занятие — рисовать, сажать кабачки и есть копченую рыбу. Со скуки не пропадем!
В душной тишине зигзагами, замирая в воздухе, летали синие стрекозы. С люпина на люпин порхали бледные бабочки. Когда мы поднялись на горку, в поселок, запахло сиренью.
И все равно Светка вела себя настороженно.
— Давай попьем кофе и пойдем писать. Мне нужен свет!
— Как скажете, гостья, — придуривался я, чтобы поднять Светке настроение.
Мой желтый дом тоже тонул в сирени. Раньше нее весной цветут только маленькие голубые цветки, которые Лена звала первоцветами.
Нет-нет, но на даче у меня возникало ощущение того, что Лену я предал. Она очень любила дачу, дача же принадлежала моей матери. То есть мне. Уйдя от нее, я забрал часть шмоток, документы и дачу! Утром она любила пить слабенький чай на этой скамейке. Она не любила крепкие напитки, острую еду и чрезмерные эмоции. Все это любил я. Ей нужен был другой человек. Хотя что теперь говорить — жизнь все равно одна.
И Феня тоже любила дачу. Как только сын произносил: «Феня, на дачу», Феня неслась, цокая когтями, в прихожую и ждала, когда сын достанет ее сумку для путешествий.
Больше никого — ни собак, ни детей. И любить больше, кажется, некого.
Выпив кофе, я повесил на плечо тяжелый Светкин мольберт, и мы отправились в лес.
Полчаса мы шли по пустовавшему в будние дни поселку, потом свернули под высокие сосны.
Здесь тоже были места «Капибары…», о чем я немедленно сообщил Светке.
Если бы я так же, как и в жизни, затянул концовку в романе, редактор заставил бы меня сокращать.
— Вот здесь, на пригорке, иногда греются гадюки, — вел я свою экскурсию, гадюки и вправду изредка появлялись здесь, хоть и не чаще раза в сезон. И, о чудо, металлическая вороненая змейка, потревоженная нами, подняла головку и нехотя отползла в траву.
Суеверия — суета.
Когда мы уткнулись в болото, Светка вдруг резко остановилась:
— Во-от! Буду эти пушинки писать. Здесь хороший свет.
Все болото было белым от маленьких пушистых метелок.
Мы устроились на зыбком берегу. Когда я сел в траву — шорты тут же намокли.
Свет бил сзади, и стволы тощих болотных сосенок были почти оранжевыми.
Не прошло и десяти минут, как Светка мелко замахала толстой кистью, как гример, напудривающий лицо артиста.
— На пленэре надо писать быстро, пока свет не поменялся! Тучка налетит — и привет!
— А белый? Ты же говорила, что в акварелях нет белого цвета?
— Ну Серё-ожа. А бумага-то какого цвета?
Пока Светка работала кистью, я выкурил сигарету, потом еще одну.
— Тебе не скучно? — поинтересовалась Светка, не поднимая глаз от работы.
Мне было не скучно. Я наблюдал ее за работой и узнавал ту Светку, которую знал с первых дней в студии.
Ей понадобилось минут сорок, может, час, чтобы сотворить маленький шедевр, которым она тем не менее осталась недовольна.
— Я так давно не писала натуру. Вот тут цвета неплохие и вот здесь. А так…
И она махнула рукой.
Вдруг у нее зазвенел звонок. Телефонная связь в пустом лесу казалась каким-то недоразумением.
— Привет. Да я выехала на пленэр. Да тут, за городом. Ну конечно, одна. Как ты?
Миша долго рассказывал ей, «как он».
Я ничего ей не сказал. Друг на друга у нас уже не было никаких прав.
Обратно мы долго шли молча. Потом заговорили о связи секса с творчеством.
Становилось жарко.
Дома я с облегчением поставил на пол мольберт.
— Светка, поставь чайник, — крикнул ей из комнаты.
Когда я вошел, Светка застегивала рюкзак. На столе стояла, как не подлежавший обжалованию приговор, бутылка пива.
— Жарко, — сыграла в естественность Светка.
Один из моих приятелей, которому я рассказывал потом эту историю, удивлялся, почему я не выгнал ее сразу. Потому! Потому что оставаться одному было бы еще хуже.
Я не подыграл ей, не стал весело кивать головой, да, мол, жарко. Я промолчал.
Надев передник, Светка склонилась над шипевшими на сковородке яйцами и прихлебывала пиво.
Пообедав, мы вышли курить.
— Я поеду домой, — вдруг сказала она голосом холодным, как вода в колодце.
— А с кем я буду коптить скумбрию? — так же холодно ответил я.
— Ну один.
Мы сидели на скамейке, в глаза било солнце.
— Поезжай.
Я знал, что ее не удержать. И знал, что вызывает у алкоголика банка пива, выпитая днем. Не останавливается никто! Ненависть, любовь, нравственные муки или скука — все решаемо, если появится еще несколько банок. Три или четыре! Пять! Шесть! Бессчетное количество банок!
Она курила и молчала, а я, неожиданно даже для нее, обнял здоровой рукой Светкины тонкие плечи. Мне было глубоко и по-настоящему ее жаль.
— Или я схожу, — неуверенно произнесла она, и я убрал руку.
Алкоголик всегда жуликоват и расчетлив, вот что!
Может быть, она думала, что обхитрила меня? Или вправду предвкушала поездку в электричке с бутылкой вина? Это ведь так трагично! Думать о мужчинах, которые теряют от нее голову, пить вино и смотреть на голубеющие под железнодорожной насыпью озера.
— Ну сходи.
И Светка не стала колебаться!
Через полчаса она напоминала маленький автомобильчик, выехавший с заправки. Достала из злосчастного рюкзака пакетик с семенами. Сходила в сарай за лопатой.
Ближе к вечеру мы отправились на большое озеро. Светка взяла рюкзак и, проходя магазин, не забыла купить на утро еще немного.
Искупавшись, мы сидели на корнях сосны. Озеро слепило. Потом Светка пошла собирать улиток. В купальнике она бродила вдоль берега и всматривалась в воду.
— Я нашла трех! — обрадовала она меня, сжимая находку в кулаке, из которого стекала грязная вода.
Она подошла к самой кромке воды и вывалила раковины на мелководье.
— Сейчас мы устроим забег! Как мы назовем улиток, а?
— Думаю, Металлопрокат — хорошее имя!
— Так, ты будешь Металлопрокатом.
Светка подняла какой-то прутик и расчерчивала на дне линию старта.
— А другие?
— Гонорея и Пуня, — серьезно предложил я.
— Хм, — задумалась Светка, почесывая ступней икроножную мышцу. — И кому из них мы дадим позорное прозвище?
После того как улитки повылезали из раковин и начали движение, Светка прутиком задавала им нужное направление.
Победила, естественно, Гонорея.
Зазвонил ее телефон, лежавший на берегу рядом со мной. Экран высветил злосчастное «Бонджорно». Так она записала в телефоне Мишу. Это была их семейная тайна, о которой я никогда не спрашивал.
— Ну ты купил? — Светка отряхнула мокрые руки и взяла аппарат. — Какого цвета? Синий? О-о, красивый! Ну я тебя поздравляю с самокатом!
Потом, послушав немного, ответила:
— Да я ниче! Домой собираюсь. Да, тут выкупалась. Да. Да.
Если бы беговая дорожка была чуть поближе, я бы раздавил всех трех участников соревнования! И Металлопроката, и Пуню, и победительницу!
Самое странное, что я не ревновал! Я захлебывался от Светкиной наглости!
Девочка с озера Чебаркуль не позволила бы себе таких фокусов.
— Он никогда мне так часто не звонит. Это сегодня что-то разошелся! — оправдывалась она, когда повесила трубку.
Мне было все равно — дело было не в нем, в ней!
— Интересно, а как я записан у тебя? «Бонджорно-2»?
— Ты у меня никак не записан. Ты у меня спам.
Так повелось еще с тех пор, когда она жила с Мишей. Она сама, видимо, даже не поняла, как точно выразилась.
Солнце заваливалось за елки. Было светло и тихо.
— Пойдем коптить рыбу? — мягко спросила Светка.
— Идем, — вздохнул я.
Копченую скумбрию мы ели на веранде уже ночью. Она запивала жирные кусочки пивом. Когда мы оскелетили вторую тушку, губы ее начали склеиваться в уточку.
— Серёжка, я пойду лягу.
Я кивнул. А что мне оставалось делать?
Я прибрался на столе и зашел в комнату. Беззвучно моргал телевизор. Светка спала в одежде, завернувшись в одеяло.
Ничего не меняется.