Громко шмыгая болотом в носу, я курил в аэропорту, на том же месте, где мы курили со Светкой всего полгода назад.
— Смотри, какое небо, — восхищалась она тогда.
Сейчас небо было лишено красок. Шел дождь, и было холодно.
Как мне хотелось еще раз пережить тот десяток минут с красивой, летней Светкой, предвкушение ее Челябинска, который был известен мне прежде только по хоккейной команде «Трактор» и танкам челябинского уралзавода.
Теперь вот Пятигорск, знания о котором в моей голове ограничивались исключительно «Героем нашего времени».
Готовясь к поездке, я взял томик Лермонтова в библиотеке, собираясь его перечитать.
— Смотри, какое небо, — задумчиво сказал я сам себе, выбросил окурок и направился к дверям аэровокзала.
Через четыре часа я приземлился в Минеральных Водах.
Увидев среди встречающих женщину с табличкой организации Союза писателей, я тут же спросил у нее: «А где здесь горы?», хотя уже успело стемнеть и ничего толком было не видно.
В Пятигорске, куда меня привез водитель, была уже почти ночь. Первое, что я сделал, когда вошел в номер, — набрал Светку.
— Долетел? — спросила меня она.
На экране за ее спиной виднелся кусок моих обоев и моя подушка. Глаза ее были красными и лишенными фокуса. Но решила остаться! Правильно, чем мы не муж и жена.
Всем!
Потом я набрал Лену.
— Вы как? — буднично спросил я, как в дни, когда не приходил кормить Феню.
— Поела совсем немного курицы.
Поговорив с женой, я вышел на балкон. Прямо напротив моих окон чернел Машук, а на его вершине мерцал красный глазок телевизионной вышки. Сухой теплый ветер гнал по улице желтые листья и срывал искры с сигареты. Стояла удивительная для жителя мегаполиса тишина, только где-то далеко глухо и лениво лаяла добрая собака.
Я сфотографировал Машук и послал снимок Димке, после чего, совсем раскиснув, заполз в постель.
Улетев из нашей еще не зимы, но уже и не осени, я попал в первую половину сентября. На скамейках перед гостиницей, где я курил, предаваясь невеселым мыслям, по утрам лежали первые опавшие листья какого-то незнакомого дерева, похожие на бабочек-капустниц. Отчаянно цвели высокие розы. В небе неспешно плыли кучевые безобидные облака. За шевелением людского муравейника у своего подножия снисходительно взирал молчаливый Машук, похожий то ли на спящего медведя, то ли на дикого яка с клоками грязной шерсти по бокам.
Таким мне и запомнился Пятигорск: пустая скамейка, на которой с каждым днем становилось чуть больше листьев-капустниц, куст роз возле нее и тягостные, бегущие по кругу мысли. И еще коротконогий крупный пес, что встречал меня каждое утро, лениво помахивая толстым хвостом.
Вечерами я звонил Лене справиться о состоянии нашей собаки, а потом Светке, с которой делился впечатлениями прошедшего дня.
— Да вот лежим, — говорила Лена, и голос ее подрагивал.
Перед каждым таким звонком я всякий раз курил, собираясь с силами. Ведь настанет день, когда Лена произнесет: «Все». И у меня всякий раз дрожали руки, когда я нажимал соединение. Лена сделала для Фени все возможное и невозможное, чтобы та протянула как можно дольше. Я — Феню предал. Даже не тем, что уехал, а тем, что не пришел попрощаться.
На душе лежал камень, сдвинуть который я не умел.
Я неловко прощался с женой, даже не пытаясь объяснить ей, что я чувствую, и, выкурив сигарету, набирал Светку.
Застать ее вечером трезвой было невозможно. Сеанс видеосвязи постоянно прерывался словами: «Погоди, я сейчас», а потом посторонними звуками и бульканьем. Даже когда я возмущался вслух, Светка этого просто не замечала. Через несколько дней по видеосвязи мы освоили секс, и это открытие подарило нам много приятных минут до самого моего возвращения.
Прошла неделя, за которую я кое-как выздоровел и написал что-то около десяти страниц того романа, что начал еще до появления в моей жизни Светки. Когда я стал замечать, что мысли бегут быстрее, чем рука стучит по клавишам, я понял, что просто необходима была так удачно свалившаяся на меня передышка.
Из дыр, ям и чужих нор меня не первый раз вытаскивала наверх привязанность к литературе. Эта привязанность заставила меня писать после инсульта, трагедии для молодого еще человека, эта привязанность вынудила меня на долгое время забыть про алкоголь, а сейчас она просто давала возможность почувствовать себя живым и востребованным!
Как-то после ужина в городском парке я набрел на торговавший однодневными экскурсиями киоск. Один из маршрутов назывался «Эльбрус».
В хорошую погоду Эльбрус был виден из Пятигорска и казался далеким кристаллом удивительной белизны. На фоне близких, невысоких и мохнатых гор он выглядел недосягаемым миражом и абсолютным совершенством. Возможность достигнуть его казалась чудом.
Плохо было то, что накануне поездки я не дозвонился до Светки. Я звонил ей весь вечер, но абонент отсутствовал в сети. Я не на шутку встревожился. Мне ли не знать, что может случиться с долго и много пьющим индивидом.
Не позвонила она и утром, когда вместительный рейсовый автобус медленно отплывал от Пятигорска. Светало. За окном бежали поля, речушки и крутые холмы. Когда показался Кавказский хребет, я на время забыл даже о Светке.
Льдистые вершины громоздились одна над другой. Поверх них — только бесконечно далекое, огромное небо. Ниже — серый шум, только оттеняющий их сахарную белизну.
От этих видов даже на расстоянии захватывало дух.
Когда мы въехали на территорию Кабардино-Балкарии, среди холмов показались одноэтажные дома из белого камня и плоские рыжие коровы.
Автобус остановился, и пассажиры шумно повалили к выходу. Экскурсовод показала нам кафе, где можно было перекусить.
Я вышел и закурил. Оторвавшееся от горизонта солнце ярким мячом катилось по голубому полю.
Телефон зазвонил.
— Привет, — немногословно и сонно поздоровалась Светка.
— Света! Твою мать, я уже извелся.
— Ко мне приезжал Миша. Мы напились. Я выпила таблетку и легла спать.
У меня тут же появилась масса вопросов, задавать которые я не стал. Где спал Миша, можно было даже не спрашивать. А вот чем кончилось совместное распитие, мне было интересно. Надежда была только на то, что Миша ее не хочет. А вдруг взял и захотел?
Так откровенно Светка врала мне впервые. Хотя почему врала? Там, где не обязательно лгать, женщины имеют свойство недоговаривать.
Да и кто она мне, чтобы отчитываться?
Я вздохнул и вернулся в автобус. Есть не хотелось.
До вершины Эльбруса я добрался на трех канатках. Ощущение — будто доехал на трамвае до многолюдного катка. Везде лежал снег. Вершина была полна лыжников и сноубордистов. Торговали заварным кофе и вином. Я готов был разочароваться и обернулся в противоположную сторону.
Из Грузии плыли облака. На их рыхлую, плотную поверхность я смотрел сверху, как из самолета.
Из Грузии плыли облака. Казалось, еще чуть-чуть, и в них можно будет погрузить руку. Здесь, на главной вершине Европы, не с чем было сравнивать размеры и расстояния. Все казалось одновременно маленьким и бесконечным. Таким иногда кажется счастье.
Из Грузии плыли облака. При виде этих облаков можно было превратиться в познавшего жизнь мудреца за одно мгновение. На вершине Европы в человеке не остается ни торопливости, ни страсти. И жизнь на несколько мгновений становится вечной.
Из Грузии плыли облака.
Мудрость приходит тогда, когда отступают страсти.
Я вспомнил наш со Светкой секс по телефону и понял, что становиться мудрым я не хочу.
На обратном пути мы посетили Долину нарзанов. В Германии с тем же одушевлением люди приходят на фестиваль пива. Я для порядка попробовал воды из пары источников, бьющих из ржавых кранов. Вкусы были действительно разными. Нерусские парни предлагали туристам сфотографироваться с огромными и спокойными не то орлами, не то беркутами, привязанными к их рукам в кожаных перчатках. И я неожиданно для себя согласился. Я хотел отправить фотографии сыну и подписать их так: «Смотри, какие звери».
«Смотри, какие звери!» Ведь у нас почти уже нет нашего зверя, а, Димка?
Вечером я позвонил жене:
— Ну как вы?
— Ты поужинал? — заботливо спросила Лена, и я все понял.
Из Грузии плыли облака.