***

Глупо было бы признаваться, что от этой поездки я совсем ничего не ждал. Ничего чрезмерного — да! Но осенней трезвой Светки на берегу озера мне было достаточно. К тому же на моей даче мы так до сих пор и не побывали.

Сойдя с электрички, мы шли по тропинке, засыпанной негнущимися, прихваченными ночным заморозком листьями. Дачи вокруг были пусты. В невесомом воздухе пронзительно и одиноко разносилось воронье карканье. Откуда-то из обитаемого, но невидимого жилья слабо тянуло дымом.

Все это: воронье, печной дым или дым сгорающих листьев, дачки, лишившиеся хозяев, — каждый год погружает меня в бесконечную, прозрачную грусть, которую я много лет разделял с Леной. Когда было надо — Лена умела молчать. Светка так же молча шла рядом, но я не знал, как читать это молчание.

— Смотри, вот что надо писать, — вдруг сказала она, протянув руку к границе между холодным высоким небом и неровной линией сосновых верхушек. — Надо было взять мольберт, — добавила Светка, и я успокоился.

Я отпер калитку, открыл еще не выстывший, приветливый дом. Светка, нахохлившись, уселась на стул прямо на веранде. Я набрал воды и поставил чайник.

— Чай или кофе? — спросил я, открывая шкафчик, где кроме чая и кофе хранились крупы и пахучие приправы.

В шкафчике слишком открыто, чтобы ее не заметить, собиралась перезимовать едва начатая бутылка сливовой настойки, купленной когда-то женой.

— А это что? — приподнялась со стула заинтересованная Светка.

Говорить, что это уксус, было уже поздно.

Я бы мог сказать, что не дам ей выпивки, но, уверен, это отравило бы всю поездку. Слишком большой у меня опыт в этих делах. Поэтому я выставил сливянку из шкафа на стол. Зато теперь поездка уже удалась!

Глотнув, продрогшая Светка немного порозовела, и в ней проснулся интерес ко всему. Она даже забралась по крутой лестнице на второй этаж. Мне было жаль, что я не могу затопить ей печь — возиться ради нескольких часов было бы глупостью. Но ведь сидеть и смотреть в трескучее чрево топки с белыми углями — особое удовольствие.

Я не злился на нее, нет. И вместе с тем осознавал все больше, что девчонка тяжело больна. Я видел в ней себя за год-полтора до инсульта. Везде, где не было выпивки, мне было скучно, и это казалось мне совершенно естественным.

Пока я сливал воду из водопроводной системы, Светка грелась на лавке. Белесое октябрьское солнце, сворачивая в зиму, дарило последнее жиденькое тепло.

— Ну все, можно идти на озеро, — произнес я, вытирая руки старой футболкой.

— По местам «Капибары…»? — усмехнулась Светка. Большой кусок романа я писал про эти места.

— Пойдем-пойдем, — подбодрил ее я. — Эпические же места!

По дороге мы внезапно заспорили о современном искусстве. Здесь она была в гостях и хотя бы не махала руками.

Песчаный пляж резко уходил вниз. По его бокам застыли темно-зеленые молчаливые сосны. Само озеро, маленькое, лежало на дне впадины, процарапанной доисторическим ледником. Сосны умножались в его поверхности.

— И это надо писать, — прокомментировала Светка.

— Это местный Тургояк. Здесь мой герой купался ночью.

— Да я уж поняла.

— Пойдем к воде, я искупаюсь.

— Ну ты морж, — делано удивилась она.

После купания, когда кожа сделалась ментоловой, Светка принялась растирать меня футболкой.

— Замерзнешь. — И тут же спросила, не меняя будничного тона: — Здесь есть магазин?

Как будто забыла купить хлеб к обеду.

После магазина мы с ней долго бродили по опустевшему поселку, болтали, спорили. Дошли до второго озера, побольше. Постояли и покурили там на деревянных мостках и отправились в обратный путь.

Мы выглядели как муж и жена. Мы и были ими — неверным мужем и неверной женой.

В октябрьском воздухе всегда чувствуется тоска по лету.

Уезжали мы в сумерках. Сливянку Светка допила — полбутылки вина болталось в ее рюкзаке.

В теплом вагоне ее развезло, и всю дорогу обратно я ехал молча. Я думал о том, что не смог помочь ей, что, видимо, я просто не тот человек, который поможет ей выбраться.

— Ну что, к тебе или ко мне? — неожиданно бойко поинтересовалась она, когда мы входили в метро.

— Я — к себе, — ответил я.

Она молчала несколько секунд, размышляя. Потом лихо ответила:

— Поехали!

Ночью она была такой живой и горячей, что даже винная кислятина мне почти не мешала. Когда Светка устроилась сверху, я взял в ладонь ее грудь, и мне показалось, что из соска выступило несколько капелек красного вина.

С этого дня из взаимной любви мы упали в обыкновенный взаимный разврат.

Мы созванивались ежедневно. Подолгу болтали по видеосвязи. Она приезжала — каждую неделю. Всегда пьяная.

Как-то я вышел ее встречать.

— Я тут встречалась с мужем! Ха-ха. Ха-ха-ха.

Меня ничего больше не ранило. Впереди я предвкушал разврат. А еще, словно висельник, ждал, когда закончатся и эти встречи, ведь страшнее того, что происходило с нами, могло быть только одиночество.

Каждый раз, когда она собиралась приехать, я был готов к тому, что этот раз станет последним.

С началом регулярных заморозков обнаружилось, что старые окна квартиры просто не приспособлены к холодам. Я ходил по квартире в свитере и кроссовках и спал, не раздеваясь. Ранние сумерки укладывали меня в постель, и я мог часами изучать панельный, плохо выбеленный потолок.

Это продолжалось целый месяц. Моя нежность к ней была заляпана пятнами красного вина и засохшим семенем.

А потом я улетел в Пятигорск.