***

— Поцелуй меня.

— Нет, Света, — ответил я ей, глядя сверху вниз ей в крашеную ярко-рыжую макушку. — Я знаю, чем это закончится.

Хоть я и знал всё заранее, я никак не думал, что все случится так быстро.

Меньше чем за полгода я потерял все!

Некоторые второстепенные персонажи моей жизни потирали руки.

Надо было вставать, но на этот шаг пока не было сил. Меня съедало одиночество, алкоголь и мысли о будущем.

Я просыпался один и, выкурив сигарету, садился работать. Стол мне помог перевезти сосед по прежней квартире.

Глубокой ночью я шлепал за водкой по черным лужам, чувствуя себя брошенным псом, которому некуда при­ткнуться. Мы со Светкой приучили продавца ночника к нашим явлениям, и водку я мог достать в любое время суток.

Мы со Светкой… Словосочетание вдруг начало отдавать дешевой ностальгией. В двадцать лет, когда у тебя все впереди, ностальгия — это больно и сладко. В сорок три — глупо.

Когда сил дойти до магазина не было, пару раз я звонил Лене, и она приносила спасение.

Все время шел дождь.

Я не понимал ни причины Светкиных решений, ни самих решений.

Я долго отходил от пьянства, теща, которой приходилось кормить Феню, ворчала.

Мир рушился, покачиваясь в такт моим шагам.

И погибала Феня.

Даже на пороге смерти наш домовенок все-таки смог сблизить нас с Леной. Когда я ходил кормить собаку хоть чем-то, что она сможет съесть, я нередко дожидался Лену, сидя на диване в комнате сына.

Все было родное и чужое одновременно.

У меня больше не было дома, не было жены, а скоро не станет даже собаки. Оставался только Димка, ради которого стоило вставать.

Девочка-ветеринар рекомендовала носить Феню на капельницы, но я, однорукий, не мог взвалить на себя эту тяжелую обязанность. Я приходил к Лене вечером, она брала Феню на руки, и мы молча шли в лечебницу, где оставляли Феню до утра.

Лечебница располагалась у меня прямо перед окном. После того как Феню запирали в специальной клетке, мы выходили с Леной на улицу, и я, прощаясь, трогал ее за локоть.

Я приходил домой, курил, глядя на алую, мигающую и днем и ночью строку над входом в ветеринарку, дожидаясь, пока буквы поплывут перед глазами.

Я выл от отчаяния.

А спустя дня три-четыре опять шел в магазин, где за небольшие деньги можно было купить облегчение и надежду.

В конце сентября, одиноко пьянствуя на кухне, я прекратил себе врать и позвонил Светке.

— Привет, — ответила она совсем не так холодно, как я ожидал.

— Плевать на все! — сказал я. — Приезжай поговорить.

— Уже поздно, — грустно ответила она.

— Возьми такси.

— Ладно.

Я вышел во двор. Дул липкий от сырости ветер. Пятачок перед домом был освещен фонарем, в свете которого блестела мелкая дождевая муть.

Светка приехала через полчаса. Я расплатился с водителем.

— Ну как ты? — хрипло спросила она, когда мы зашли в лифт.

— Нормально. Ветка березы, которую ты собиралась писать, совсем пожелтела.

Ни в ней, ни во мне не было ни робости, ни неприязни. Мы как будто сговорились не вспоминать о том, что случилось раньше.

Увидев на моем столе водку, Светка достала свою пластиковую бутылку.

Нам опять было весело и смешно до тех пор, пока мы не пошли в постель. Наутро она фотографировала меня сзади, чтобы я мог посмотреть на багровые царапины, идущие через всю спину. Потом я оделся и ушел за пивом.

Я не спрашивал ее ни о чем. Мне даже казалось, что она жалеет о своем уходе. Мы пили пиво, потом вино, прерываясь только на секс.

— Мне завтра на работу.

В наброшенной на голое тело футболке Светка ползала по постели.

— Давай покурим здесь?

Я кивал, хотя терпеть не мог такого курения.

Утром она выпила пива и отправилась на работу.

— Ты приедешь? — спросил я ее.

— Нет.

Вечером она позвонила. Мы долго болтали, хотя мне было очень плохо.

— Послезавтра я поеду на дачу сливать водопровод на зиму. Поедешь со мной?

— Поехали, — уверенно пробасила Светка. Голос ее звучал нетвердо.