***

На этом я бы хотел поставить точку. Жизнь же, не спрашивая меня, пихала в строку запятые и многото­чия.

В тот момент я почувствовал себя смертником, висельником, которому дали бесконечно длинное последнее слово, но стоило ему открыть рот, как из-под ног у него выбили скамейку.

«Я ухожу» — одна из немногих фраз, которые не требуют пояснений. В сущности, причина не важна — какая разница? Мне было понятно, что Светка приняла вполне обдуманное решение. Только вот как могло все перемениться буквально за месяц?

«Серёжка, я тебя люблю» — в Челябинске, на берегу Миасса, в полоске между черным и черным — это была не случайная фразочка, брошенная по пьяни или после хорошего секса, нет!

Как такое бывает?

Со мной подобного не случалось ни разу, и потому мне этого не понять.

Я сорвал куртку с вешалки.

— Ты куда?

— За водкой.

Как я шел до магазина — не помню. Как покупал спиртное — тоже.

Помню кухню, погруженную в осенние сумерки, освещенную маловаттной лампой, нас с ней, сидящих лицом к лицу, и тяжелое молчание под неровный стук надоедливых капель по карнизу.

Давлеными окурками была полна и пепельница, и сердце.

— Что ты будешь делать? — спросила Светка, прервав бессмысленное молчание.

— Пить, — просто ответил я, наплескав в стакан очередную дозу.

Ничего глупее ответить было нельзя. Но ничего умнее не пришло тогда мне в голову.

Я тогда даже не спросил: «Почему?» Я все понял, только она так этого и не узнала. Здесь слилось все сразу: розовые вишенки, стучащие друг о друга, поездка к врачу, в те места, где она жила, и, конечно, трезвость. А может, и мама. Скорее всего, я вообще стал ее пьяным капри­­зом.

— Я не была в магазине. Я ходила по местам, где мы с Мишкой сидели.

— А я? — спросил я, чтобы хоть как-то обозначить свое присутствие.

— Ты давишь!

И я опять ничего не стал спрашивать. Какая разница, чем я давлю? И на что.

В тот момент Светку мне было жаль.

Я пытался ее понять и почти преуспел в этом.

«Что же ты с собой делаешь, тоненькая, неприкаянная девчонка?» — думал я, глядя в ее глаза и понемногу накачиваясь алкоголем.

— Надо было подумать, что мы будем делать, если у нас ничего не получится, — холодно произнесла Светка.

Теперь пришел ее черед произносить глупости. Может быть, надо было составить «добрачный контракт»? Нет. Каждый должен быть уверен только в себе. Уходя от Лены, в своих чувствах я был уверен.

Я вдруг вспомнил о деньгах. Почти все свои сбережения я потратил на нее. Вернее, на нас с ней. Но забравший кучу денег Челябинск в мои планы не входил. Приличная сумма была угрохана на коммуналку, которую Светка так и не сдала. А теперь она решила просто исчезнуть, бросив все, что мы натворили вместе. Съемная квартира стоила недешево. Да что там — для меня одного почти неподъемно. Не говоря уже про необходимость вести хозяйство одной рукой.

Я молчал.

Сейчас мне кажется, что я даже ни о чем не думал — был не в состоянии.

Видеть я ее не хотел. Думать о ней тоже. Но она сидела так близко, и я боялся, что она вызовет такси и уедет прямо сейчас.

Наигралась?

Минут через сорок почти молчаливого сидения я ушел спать. Бутылка водки опустела. Вторая лежала в рюкзаке.

Уходя из кухни, я заметил, что в вазочке на столе оставались дешевые и уже неперспективные яблоки из ближайшего магазина.

«Заверни меня в тряпочку и положи в холодильник, чтобы я уснул, как рыбка из твоего акваса. Мне так больно», — подумал я перед тем, как зарыться лицом в подушку.

Уехала она на следующий день, собрав одежду и какие-то мелочи и оставив, теперь уже «у меня», свои книги, холсты и что-то из тряпок. Туфли для секса, которые я купил ей, она тоже забрала — видимо, они входили в число предметов первой необходимости. Как она собиралась, я почти не видел. Спал, выпив с утра полбутылки. Допил, проснувшись. Она ходила по комнате, мрачная и злая.

Когда Светка, обняв двумя руками аквариум с дурацким пауком, оказалась в дверях, я отчаянно выкрикнул ее имя. Дверь захлопнулась.

Всё!

И началась длинная, ноющая, как больной зуб, осень.