***

Встречи закончились. Челябинск сделался привычным и узнаваемым. Теперь я, например, знал, чем ЮРГУ отличается от ЧелГУ, знал, что живем мы на улице Цвиллинга, и что во дворе на углу Цвиллинга и проспекта Ленина раньше собирались неформалы, и еще кучу как полезных, так и совершенно ненужных фактов.

Оставался Чебаркуль. Озеро с башкирским певучим названием, которое переводилось совершенно примитивно — «красивое озеро». Любое озеро в Челябинской области можно называть Чебаркуль.

Утром мы сели в электричку и два часа спустя вышли на станции Чебаркуль. Пройдя сквозь здание вокзала, спустились на проезжую часть. Минут пятнадцать метались вдоль железной дороги в поисках прохожих, у которых можно спросить дорогу. Потом я таки выловил из сонного уральского марева какого-то мужика.

— Извините, — спросил я его, — а как пройти к озеру? Здесь далеко?

Мужик хитро прищурился и неожиданно спросил:

— А вы откуда?

— Из Питера, — со скрытой гордостью ответил я.

— Тогда недалеко, — улыбнулся в седые усы мужик и принялся путано объяснять дорогу.

Мы быстро заблудились среди дачных домиков. Около одного из них нас облаяла рыжая собака.

Мы плелись по пыльной дороге. Я то и дело замечал, как под ногами хрустят маленькие осколки зеленого бутылочного стекла, как будто бы отшлифованные морем. Я поднял один из осколочков.

— О, змеевик! — походя бросила Светка.

— Это самоцвет?

— Самоцвет, — подтвердила она.

Видимо, челябинские жители как должное воспринимали дороги, на которых прямо под ногами валяются самоцветы.

— Уральские самоцветы идут по уральским самоцветам, — улыбнулся я.

Я спрятал змеевик в карман, нагнулся и поднял еще несколько штук.

Я не суеверен.

Дорога спускалась все ниже, пока не уткнулась прямо в камыши. За их полосой был виден крохотный кусочек озера Чебаркуль.

Мы нашли тропинку в зарослях и вскоре выскочили на песчаный берег.

На берегу не было ни души. И вдруг с воды, близко от нас, испуганная, взлетела здоровая серая цапля и, тяжело взмахивая крыльями, направилась прочь в поисках другого безлюдного места. Светка бросилась за ней!

— Смотри, смотри, — восклицала она и неслась по берегу, как охотничья собака, упустившая редкую дичь. — Ты видел? — задыхалась Светка. — Серёжка, ты видел? Цапля! Цапля!

Но я видел не только цаплю! Я видел живую Светку, которая по-детски радовалась маленькому приключению.

Поверхность озера, казавшаяся спокойной вдалеке, несла к берегу бурые невысокие волны. Вода была очень мутной, как будто ил и песок, поднятые со дна метеоритом, не улеглись до сих пор. Полная противоположность такого близкого Тургояка.

Высоко над Чебаркулем плыла хищная птица. Оглядевшись, Светка заметила вторую. На фоне неба они не производили такого впечатления, как на фоне пятиэтажки. Чебаркуль дал нам то, чего не смог дать туристический Тургояк с пляжными зонтиками и кукурузой. Мы были совершенно одни на длинном пляже, которому не было конца.

— Хочешь, потрахаемся? — спросила Светка.

Потом мы купались.

Дно у озера было песчаное, но на дне, прямо под ногами, обнаружилось столько скользкой растительной дряни, что я входил в воду с осторожностью. Когда я зашел по пояс, в шаге от меня выстрелила вверх из воды, изогнувшись в полете, огромная серебряная рыбина величиной с половину моей руки. Я вскрикнул от неожиданности.

— Светка! Ты видела? Видела? Рыба! Какая рыба!

Светка стояла на берегу и хорошо улыбалась.

И я впервые за всю поездку подумал о том, что нам надо возвращаться. Меня еще пока ждет Феня, пока ждет Димка. Мои лепестки осыпающейся яблони.

Про Лену я подумал тоже.

Мы лежали на песке и курили. Я заметил, что Светка неплохо загорела за эту неделю. Сквозь темные очки казалось, что наступил вечер. Когда я их снял, то понял, что так оно и есть.

От поездки оставался последний, завтрашний, дурацкий день на чемоданах. Хорошо хоть, не было чемоданов как таковых. Зато перед отлетом нам предстоял прощальный визит к полновесной маме Ирине Александровне. В полдень мы сдали ключи от номера.

Когда мы подходили к дому Ирины Александровны, я снова залюбовался исполинскими ромашками. Что-то похожее выращивают и у нас, но за короткое лето ромашки едва успевают вырасти мне по колено и несмело заявляют о себе среди сорняков розовенькими цветоч­ками.

Континентальный климат. Здесь все не так, как в Питере.

— Ну че? Отгуляли? — спрашивала нас Светкина мать, когда мы сидели на кухне.

— Да. Я Серёже все показала, — ровно отвечала Светка, и я слышал, как между ними — матерью и дочкой — снова сквозил мятный холодок.

Не виделись столько лет, и неизвестно, когда увидятся снова, а разговаривают точно о том же, о чем беседовали бы, живя на соседних улицах. Я ли тому виной? Может быть, и я тоже.

— Ты книжку-то прочитала? — поинтересовалась Светка.

В первые секунды после ее вопроса все почувствовали себя неловко. Хотя говорить за Ирину Александровну я бы, пожалуй, поостерегся. Может быть, она даже ждала этого вопроса.

— Прочитала! — И выдержала паузу, которую равномерно заполняли настенные часы. — Я не скажу, что мне понравилось, но надо еще раз перечитать.

Все, что мне хотелось узнать, я услышал. Во-­пер­вых, я понял, что она тоже легко отождествила меня с героем. Ну это ладно. А вот второе…

Можно смотреть человеку в глаза, а можно пониже спины. Человек вроде останется одним и тем же, а вот впечатления будут разными. Ирину Александровну, как и любую строгую мать, интересовало исключительно то, что находилось у меня сзади. Мой герой ходит по проституткам! И ей плевать, что делает он это от отчаяния. И тем более плевать, что герой очень крепко и мучительно любит своего сына.

Назавтра она проснется в пять утра по будильнику, накормит черную кошку, расстелет на полу коврик для зарядки, ляжет на спину, сдвинет лопатки. И будет вспоминать о том, что сожитель ее любимой дочери пользуется платным женским вниманием.

Ей даже в голову не придет, что разница между мной и другими воздыхателями ее дочери в первую очередь в том, что у меня есть талант и смелость вытащить свои скелеты из шкафа и выложить на всеобщее обозрение. У каждого человека есть свои скелеты, из которых можно составить кладбище.

Когда мы уже ночью сидели в аэропорту, я спросил Светку, рассказывала ли она матери о Мишиных фокусах. О пьянстве и побоях.

— Да, — ответила Светка.

Она лгала, но это я понял позже.

И тогда еще не знал, по ком звонит колокол.

Рейс снова был ночной, и вечером, когда стемнело, мы отправились попрощаться с Кировкой — улицей вечного праздника.

И мы снова медленно прошли ее всю, в очередной раз удивившись красному свету, который излучали окна второго этажа одного из домов. Шторы на окнах были задернуты. Красные фонари Урала. Но больно уж откровенно.

— Хочешь девочку? — кивнула Светка.

— Хочу!

— Понимаю.

Мы пили кофе в дешевой забегаловке, наблюдая за очень пьяными девочками-подростками панковского вида, покупающими пирожки!

— О, наша смена!

— Ты панком была, — рассмеялся я.

— Нет. Готом!

— Готом?

— Ну да! Мы все мрачные и черные. Мы все умрем!

— «Добро пожаловать, готы! Снимайте куртки и боты. Для готов сегодня льготы!» Это вон там было написано, где красные фонари.

— Ну и трепло же ты, Серёжка.

Когда мы вышли из забегаловки, Светка начала длинный рассказ про готическую молодость, по большей части сводившийся к тому, что они с компанией пили и где ночевали. Когда рассказ закончился, мы подошли к Миассу и спустились на набережную.

— Давай посидим на лавке? — попросила Светка. — Я устала.

Миасс в темноте снова был угольно-черным и недвижимым. Сверху на него давило точно такое же небо. И мы опять сидели, глядя на реку, застрявшие в полоске света между небом и рекой. После шумной Кировки здесь было тихо. Я обнял Светку здоровой рукой.

— Серёжка, я тебя люблю, — как-то смущенно выговорила она.

Я поцеловал ее в темя, чувствуя запах краски для волос.

— Чучело.

— Почему чучело? — спросила доверчиво Светка.

— Ну ладно — чучелко! Чучелко мое!

В аэропорт мы приехали на такси. Устав за день, дремали на скамейке. Выходили курить. На пустой площади перед аэропортом, словно пытаясь привлечь к себе внимание, истерично мигал светофор. Волосы шевелил теплый ветер. Было хорошо. Большеглазая, совиная ночь бесшумно моргала теплыми глазами с мохнатыми ресницами.

Потом подали борт. В самолете я дремал, а когда проснулся, в иллюминаторе под крылом увидел родной город. Самолет сделал круг, заходя на посадку. И с небес мы опустились на землю.