Когда мы вышли из автобуса, было уже совсем темно. Черной глыбой впереди нас возвышался Сказа. Я подозревал, что Светка запросится домой.
— Ну че? — спросила она. — Звоним Багрову?
— Конечно! — ответил я.
Мне было интересно посмотреть на Светкино прошлое, тем более что историй о Багрове я уже успел выслушать не один десяток.
— Алле. Толя? Мы приехали.
Мнение о Багрове я давно составил: человек, сменивший десятки работ и считавший себя музыкантом, не записав почти к сорока годам ничего путного. К тому же точно неизвестное, но немаленькое количество бывших жен.
— Он придет с подругой, — сообщила Светка, отключив связь.
— Будущая жена?
— Возможно!
Когда мы зашли в магазин, чтобы купить воды, Светка вдруг занервничала:
— Выпить хочется.
— Завтра ты будешь счастлива, что удержалась сегодня, — ответил я и потрепал ее по макушке.
Мы пришли раньше времени. Сели на скамейку возле драмтеатра. Далеко вниз уходила парадная лестница, с которой я познакомился позавчера. Лестница была пустой. Внизу светилась главная городская площадь.
Светка глотала воду. Я понимал, как ей хотелось, чтобы вместо воды в бутылке оказалось вино.
Мне было хорошо оттого, что ни Багрову, ни кому-то еще не надо было ничего доказывать. Можно было просто молчать. Или подыграть — при желании. Желания не было.
— Вон они, — кивнула Светка, едва завидев внизу лестницы две крошечные фигуры.
Мужская фигура подымалась спиной к нам и размахивала руками.
«Как только он не спотыкается?» — подумал я.
Когда они поднялись до половины, Светка встала.
Багров тоже обернулся и, завидев Светку, рысью побежал по ступенькам.
Похититель женских сердец города Челябинска выглядел обычным блондинистым мужиком, помятым жизнью и алкогольными излишествами.
Он распахнул руки, и Светка на долю секунды пропала из поля моего зрения. Вынырнув, она подставила щеку для поцелуя.
— Ну как там «Таганай»? А мы туда весной ездили! С Винтом и Пашей. Помнишь Винта? Нет? Сейчас я тебя с Лизкой познакомлю! Лизка, давай быстрее. У тебя, кстати, водка! Светка, водку будешь? Нет?
— Это Серёжа, — вставила Светка, когда я сделал пару шагов Багрову навстречу.
— Серёга, привет! Ты будешь водку? Сейчас мы у Лизки отберем. Лизка, ну и где ты? Вот это Лиза! Светка, она ох-ре-ни-тельный музыкант!
Подошедшая Лиза улыбнулась, и я испугался, что в ее огромный рот сейчас провалится драмтеатр.
— Ты прикинь, Светка, меня ее бывший муж хотел избить! Ну! Пьянь обыкновенная, одна штука!
Какая-то очень близкая и знакомая история.
— А ты зачем к нему поперлась? — обернулся он к подруге. — Все! На хрен так на хрен! Ну а вы где остановились? У вокзала? А чего не у мамы?
Между тем большеротая Лиза достала бутылку и, глотнув, передала ее Багрову.
— Серёга, ты не будешь? Нам, ха-ха, больше достанется! И-и, оп! — Он приложился к горлышку. — Калейдоскоп! — с этими словами он повернулся лицом к светящейся площади и театрально обвел ее рукой.
— Вы где живете-то? — втиснула вопрос Светка в секундную паузу.
— У Лизки! Я-то свою коммуналку продал. Деньги нужны были! Дочке синтезатор купил! Пусть музыкой занимается!
Я бы на месте его дочки, глядя на печальный пример отца, держался от музыки подальше. А то тоже в будущем продаст машину, например, и купит своему ребенку балалайку и ложки.
Багров никого ни о чем не спрашивал. Интересен Багрову был только сам Багров.
И, повторюсь, это было хорошо!
— О, Светка, смотри, я текст написал вчера — о-хре-ни-тельный! Лизка к нему уже гармонию придумала.
Широким жестом фокусника он достал из заднего кармана телефон.
Я одинокий, как мамонт, на этой планете.
Меня ковыряют палками дети,
И слазит с боков потемневшая шерсть,
И где-то с горы улыбается смерть.
Дальнейшая судьба мамонта интересовать меня перестала. Вот бы теперь послушать гармонию!
— Ну как тебе? — закончив, спросил он, очень собой довольный.
— Ну-у… — При мне Светка вряд ли стала бы рассыпаться в похвалах. Да даже и без меня — маловероятно.
— Хороший стих! — похвалил сам себя Багров. — Это я вчера за пятнадцать минут написал, пока Лизка посуду мыла.
Светка рассказывала, что в четыре года Багров что-то играл на фортепьяно, в детстве ему прочили большое будущее — в будущем же у Багрова оказалось большое детство!
Но ведь и в самом деле талант! Заболтать и одну-то женщину до замужества способен не каждый, а тут целый рой.
Они — дети конца восьмидесятых. И дети не столичные. В наследство от великой страны им досталось детство девяностых. Еще и поэтому каждый из них по сей день разматывает клубок своих неудачных браков, безденежья и алкоголизма. Это здесь, за Уралом, Толя — звезда. А у нас в институте, например, к таким, как Багров, относились со снисходительностью, граничившей с отсутствующей у нас, молодых, жалостью. Крутили бы пальцем у виска, цитировали «Мамонта» и ржали. И это если бы Багров был нашим ровесником, а не дядей, у которого «слазит с боков шерсть».
Когда девчонки отлучились в кусты, Багров принялся за меня!
— Светка сказала, что ты писатель?
Дальнейшее развитие сюжета такое:
— Чего пишешь?
— Прозу.
Дальше вариантов разговора обычно случалось два, короткий и подлиннее.
Короткий:
— А-а.
И длинный:
— О чем?
— О жизни.
— А-а.
Багров, естественно, двинулся по короткому пути.
— Не, я книг не читаю, — добавил он.
Он даже не подозревал, что о подобных фактах своей биографии в Питере предпочитают умалчивать даже сантехники. Полное быдло, которого и у нас хватает, я в расчет не беру.
Багров до сих пор считал себя уральским самородком! Самоцветом! Медведем, который спустится с Уральских гор и своим даром уберет всю московско-питерскую богемочку.
Багров был настолько типичен, что я окончательно успокоился. Нравиться ему мне было незачем, слушать меня он тоже не собирается.
— Я тебе сейчас Лизку поставлю, — тыкал он в телефон, дыша перегаром. — Вот!
Слов, доносящихся из динамика, разобрать я не смог. Музыки как таковой — тоже. Багров притоптывал в такт ногой и подпевал своей большеротой красавице.
Когда запись кончилась, он похвалил:
— Круто!
Я с легкостью промолчал.
Из-за кустов показались наши подруги. Багров присвистнул и вдруг упал на колени перед ними.
— Лизка, поцелуй меня! Ах, Елизавета, ты моя конфета, подожди до лета, будут нам… Дальше не придумал, — скосил он на Лизу доверчивые глаза глупого ребенка. Из него хлестало, как из дырявого пакета, наполненного дешевым пивом. — О-оп! Калейдоскоп!
Багров внезапно резким движением вскочил на ноги и на пятках провернулся вокруг себя. В заштатном театре ему подошли бы роли статистов.
— Давайте фотку сделаем, о-хре-ни-тельную!
«Оп, калейдоскоп», — чуть не добавил я.
И тут, посмотрев на Светку, я понял, что она устала. Трезвой ей было трудно в этой компании. На шутки Багрова она улыбалась натужно, как под дулом пистолета.
— Может, пойдем? — шепнул я ей, на мгновение выскользнув из-под внимания Багрова.
— Да я тоже об этом думаю, — бегло прошептала Светка.
— Толь! Мы, наверное, пойдем. Мы устали, а завтра нам на Чебаркуль ехать.
В ответ Багров произнес самое страшное, что только можно было сказать в этой ситуации:
— Мы вас проводим!
Вчетвером мы долго брели по темным челябинским улицам. Кусочки песен, декламации и прочие безумства Багрова распугивали редких прохожих. Пару раз он даже станцевал несколько па.
Понятно, чем он купил глупенькую семнадцатилетнюю Светку.
За квартал до гостиницы он увидел работающий киоск с шавермой, светящийся изнутри, как лампада.
— Подождете меня?
— Нет, Толь, пойдем, — решительно ответил я. Вдруг Светка побоялась бы ему возразить.
Мы обнялись. Багров и его спутница тут же рванули к киоску. Может быть, одинокий мастер шавермы будет более эмоциональным слушателем, чем мы со Светкой.
— Большой ребенок, — заключил я, когда мы подошли к дверям гостиницы.
— Он милый, — в оправдание Багрова выдохнула Светка.
Я не мог с этим не согласиться. Но в то же время — когда розовый новорожденный младенец пустил струйку и попал на ваш пиджак — это одно. И это, пожалуй, действительно мило. Но когда это делает младенец сорока лет…
Когда мы легли в постель, я недвусмысленно положил здоровую руку Светке на грудь.
— Может, не будем? Мы устали, — взмолилась она.
— Надо, — ответил я, разворачивая Светку поудобнее.