***

Проснулись мы одновременно. Только раскрыв глаза, я принимался дурачиться.

— Тебе надо было ведущим на радио работать! Ты бы пользовался популярностью!

— И как мы назовем наше радио? — не унимался я.

— Радио «Авилов» — как же еще.

— Нет. Мы назовем его «Первое мимическое радио»! Итак, уважаемые слушатели, «Первое мимическое» ведет трансляцию из уральского города Челябинска.

— Ну болтун, — вздыхала Светка и улыбалась.

Асфальт плавился уже с утра. По дороге на вокзал Светка рассуждала:

— Если не успеем на эту электричку, через час следующая. Погуляем.

Путешествовать с ней было одно удовольствие. Светка не ныла. Никуда не спешила там, где спешить было незачем. И к тому же была легка на подъем.

— Погуляем, — подтвердил я.

На площади перед вокзалом я увидел памятник — высеченного из камня угловатого бородача, по-хозяйски озиравшего площадь.

— Кто это? — спросил я.

— Это «Сказ об Урале»! — торжественно проговорила Светка.

— Грузин, что ли?

— Серёжа, ну почему грузин?

— Имя и фамилия грузинские: Сказа Бурали.

На следующий день, да и потом, едва завидев этот памятник, мы вежливо здоровались с ним:

— Здравствуй, Сказа!

Сказа не отвечал. Неуютно чувствовал себя южный горец на уральской земле.

Из Челябинска в другие, маленькие города расползались, как гусеницы из гнезда, десятки почти пустых электричек. Златоуст, Миасс, Каменск-Уральский. Электричка на Миасс стояла у платформы, не подавая признаков жизни.

Мы со Светкой сидели друг напротив друга, беспечно болтая.

Когда состав медленно трюхал по каким-то полям, заросшим высокой травой и молодыми деревцами, Светка вдруг восхищенно произнесла:

— Смотри, какие пушинки.

По воздуху и впрямь плыли какие-то редкие пушистые семена. У нас так цветет иван-чай. Может, и тут он есть, свой, уральский?

В этих пушинках не было ровным счетом ничего особенного, это были просто былинки, но мне кажется, что в тот миг, в те несколько мгновений она ощутила счастье! Такое же, которое я почувствую днем позже, сидя на автобусной остановке города Златоуста.

Она наклонилась ко мне и, оглядываясь, прошептала:

— Еще мне вон та девчонка нравится!

Я обернулся. Обычная, годящаяся Светке в дочери девочка-подросток сидела через пару мест от нас, жевала резинку и качалась в такт персональной музыке, бубнившей в ее огромных наушниках.

И я понимал, почему она нравится Светке, эта девчонка! Девчонка напоминает Светке саму Светку в ее челябинской юности. Независимая девчонка-подросток едет в этом вагоне во взрослую жизнь.

Девчонка, трясущаяся в вагоне, пушинки, плавающие в солнечном поле. Пустынные перроны. Даже Челябинск с его многолюдьем был далеко-далеко.

До озера Тургояк мы добирались двумя автобусами. Сам Миасс выглядел пятиэтажным пригородом Челябинска. Я даже присел, когда, на остановке, мы увидели над ближайшим домом какую-то огромную хищную птицу, нарезающую медленные круги. Ястреб? Беркут? В черте города это казалось неожиданным вдвойне!

Тургояк встретил нас многолюдным пляжем, усеянным мелкими камешками. Со всех сторон его обступали голубые горы.

Хорошая погода и сотни отдыхающих, ловящих ясные деньки, лишили меня озера Тургояк, известного на весь Урал чистой водой уникальной прозрачности.

Туристы погружались в воду, что-то жевали, верещали счастливые, безбашенные дети, опоясанные надувными жилетами радостных цветов. Туристы слушали музыку.

Я тоже погружался в воду, запивал газировкой сухой чебурек, купленный в Миассе, и думал о том, каким счастьем было бы провести здесь октябрьский день один на один с озером и горами.

— Ну как тебе? — Светка заглядывала мне в глаза, с ее мокрых волос стекала вода, и я, переполненный нежностью к ней, показывал большой палец.

Когда Светкина субтильная фигурка снова и снова пропадала среди десятков других купальщиков, я думал о том, что «Капибара…» моя затянулась. Герой и его по­друга уехали, правда, не на Север, а на восток, и они счастливы на далеком берегу. Финский залив, где Светка купалась раньше, был фальстартом!

Я думал о финале романа, и у меня на доли секунды останавливалось сердце. Я надеялся, что финал романа был ошибкой, зная при этом, что ошибки быть не может! Все по «Капибаре…»! Но где же та сила, что потащит наш роман к финалу?

Нет ее здесь! Все счастливы!

— Давай кукурузу купим? — Светка обернулась полотенцем, и мы двинулись в сторону лотка, укрытого зонтиком.

— Я не буду! — вдруг уперся я, когда увидел ценник.

Вареный початок стоил как целых три килограмма кукурузы в Челябинске.

Светка протянула продавщице двести рублей. Я поворчал, и мы вернулись к своим вещичкам. Потом этот случай будет предъявлен мне как доказательство. Впрочем, обо всем по порядку.

Светка лежала, нацепив черные очки и выгрызая из початка янтарные зерна. Кукуруза махрилась. Солнце глиссировало по водной глади, и на нее невозможно было смотреть. Я чувствовал, как кожу покалывает от загара.

— Давай собираться? — предложила Светка, убирая кукурузный огрызок в пакет. Похоже, ей осенний Тургояк тоже был бы куда милее.

Когда мы уходили, я все оглядывался назад, пыта­ясь представить себе, какого цвета сделаются горы в ок­тябре.

Дорожка шла вдоль длинной канавы, поросшей камышами и облюбованной утками. Я опустил глаза. Прямо из-под наших ног выскользнул и нырнул в воду бесшумный уж и поплыл, извиваясь, держа над водой свою глупую голову. Он был очень похож на шнурок от ботинка.

Нет, я не суеверен.

Вечером на входной двери нашей гостишки-душегубки появилось объявление: пропал человек. Имя и фамилию я, конечно, не запомнил. Но с фотографии на нас глядело лицо разбойника, перед фотосессией не просыхавшего минимум неделю.

— Неудивительно, что пропал, — высказался я.

— Пока он пропадает, Челябинск может спать спокойно! — констатировала Светка без улыбки и толкнула дверь ногой.