За несколько дней с вина мы как-то ловко перескочили на чай и кофе. И нам было очень хорошо. Единственное, что меня стало доставать по-настоящему, — коммунальная жизнь. Я торопил Светку снять квартиру.
Мне, с моей парализованной рукой, коммунальная жизнь была тяжела. Чтобы приготовить себе что-то без Светки, мне надо было нести весь набор продуктов на кухню. Приготовив, вернуть все назад, а потом плестись через полквартиры с шипящей сковородой и ставить ее себе под ноги, открывая дверь в нашу комнату. А ее приходилось постоянно держать закрытой — открытая дверь производит впечатление торчащего исподнего.
Было еще и смешное: население квартиры, как я говорил, состояло сплошь из жителей юга. Исключением была одна пожилая женщина — учитель географии. Она обитала прямо за стенкой, и мы, я думаю, сильно вгоняли ее в краску нашей предъяблочной суетой. Пожилая женщина родилась в этой квартире, в ней прожила всю жизнь, и если ее не увезут в больницу… Все местное народонаселение, кроме Светки, называло ее «хазяэка». Пытаясь поддерживать в квартире порядок, «хазяэка» завесила все места общего пользования лозунгами.
«Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят», «Поел — помой за собой посуду», «Убирайте свои волосы из раковины и ванны». Такого было много, лозунги звучали не страшно и были просты в выполнении, но был один…
В уборной старуха повесила лист А4 с информацией следующего содержания: «Если вы сделали мимо в туалете, вытрите за собой пол и ободок унитаза». Надо думать, что надпись адресовывалась исключительно мужчинам, да еще и тем коварным тварям, которые вытирают за собой только ободок унитаза, оставляя позорно забрызганным пол.
Напоминало это знаменитое «Не стой под стрелой — убьет», расположенное точно под этой стрелой.
Надпись приковывала взгляд и мысли. Где бы я ни бывал раньше, у меня никогда не случалось этой проблемы. Когда же весь твой мозг, вся точность движений сосредоточена на том, чтобы не сделать мимо…
Потом, когда я позорно возил туалетной бумагой по полу, а еще по ободку унитаза, меня жгло от мысли о том, что сейчас в уборную постучат или просто подумают обо мне: «Ах, как этот русский мэдлэнно вытираит пол! И абадок унитаза!»
Светка все твердила: «Серёжа, милый, ну подожди еще немного». Я недовольно ворчал.
Как-то вечером я вернулся домой и, открыв дверь, сразу почувствовал крепкий запах винной кислятины. На разобранном диване, спиной ко мне, сидела Светка, уставившись в окно. Я не сразу заметил, как трясутся ее плечи.
— Серёжа, — она повернула ко мне опухшее от слез лицо. — Он убил всех моих рыбок.
— Кто убил? — спросил я, все уже на самом деле понимая. Но женские слезы всегда делают меня растерянным.
— Миша.
— О господи, — произнес я первое, что пришло в голову.
Для Светки это было сродни смерти близкого кого-то. Как для меня… Нет, Феня еще жива, жива. И сегодня даже что-то покушала. О господи.
— Как их можно убить?
А действительно, как? По одной достать из аквариума? На это надо как минимум кучу ненависти и терпения. Или слить аквариум в унитаз? Но до унитаза его невозможно допереть!
— Он просто выключил им систему обеспечения. — Светка окончательно разрыдалась.
В тот же момент всплыло и мое неуместное воспоминание о семейной ихтиологии. Может быть, если я изложу его на бумаге, мне будет не так тяжело его переживать.
Мы с братом были еще очень маленькими, когда красные с сильного мороза родители принесли домой несколько глупых рыб-меченосцев в баночке, которую мать достала из-за пазухи. Мы посадили рыб в большую миску. Следует понимать: о наличии кучи литературы по аквариумистике и тем более о хитрых системах обеспечения никто из нас не имел тогда ни малейшего понятия. Мы считали, что рыба должна быть сыта, как и человек, — это главное. К баночке с меченосцами была куплена сухая дафния.
Родители просто хотели нас порадовать, и я помню, какими волшебными казались нам те яркие рыбы с черными глазами, окруженными ободком, испуганно мечущиеся в миске. Таинственными, как новогодние шары на праздничной елке. И миска та казалась уже не миской, а целым маленьким прудом.
Мы попробовали покормить рыб, и они, о чудо, склевали те две маленькие щепотки, которые я и брат по очереди насыпали в воду.
Через сутки они так же плавали в своем пруду, но уже кверху брюхом.
Потом, когда мать уже купила и умную книгу с красивыми картинками, и аквариум, когда глупые меченосцы принялись плодиться и пожирать своих мальков почем зря, меня почти перестало все это интересовать. Я полюбил рыбалку и безжалостно колотил плотву и лещей башкой о банку лодки, чтобы те не мучились. Но вот за тех, первых рыбок я до сих пор чувствую вину. Мы в ответе за тех, кого… А еще потому, что рыбки те были символом родительской заботы.
Светкина боль была мне знакома и понятна. А Светка очень живая, она плохо переносит боль.
— Рыбки, Серёжа, рыбки! Мои рыбки. В чем они виноваты? — бормотала она, на четвереньках ползая по дивану и чем-то напоминая обезьянку.
Между подушками стояла ополовиненная бутылка вина.
Я не нашелся, что ей ответить. Зато проблема перевоза аквасов была решена. Хотя это и жестоко.
Такая неумелая месть оказалась вполне в духе неуравновешенного алкоголика, коим и являлся Миша. И все-таки одно дело — изрезать, например, гардероб неверной жены, а живые существа — совсем другое.
Светка протянула мне бутылку. И я глотнул.
— Я боюсь, что он выложит в сеть мои голые фотографии. У него столько моих фотографий!
— Эка невидаль, — улыбнулся я и погладил ее по макушке.
Мы снова заснули на рассвете. Пьяная Светка спала очень шумно. Разбрасывала по постели ноги и руки, разговаривала и похрапывала во сне, то и дело облизывая губы. Потом как-то находила меня, обнимая, просовывала ладонь мне в пах и успокаивалась. Так было и сейчас. В холодильнике скучало очередное яблоко, нетронутое, наверное, впервые за всю нашу совместную жизнь.