***

Проснулся я от того, что услышал, как Светка делает шумные глотки. Открыл глаза. Она, одетая, сидела на краю дивана с бутылкой пива в руке. Пива мы вчера не покупали. Значит — сходила.

Комнату заливало высокое солнце — был уже день.

— Серёжка, мне надо с ним встретиться! — поспешно произнесла Светка, увидев, что я открыл глаза.

Несмотря на алкоголь, она выглядела внутренне собранной. И даже успела накраситься.

— Ты уверена? — хмуро спросил я, нащупывая на тумбочке сигареты. Редкой дурноты привычка — курить в постели.

— Думаю, да! — храбро произнесла она и снова сомкнула тонкие губы. — Плохо?

— Ну не так, чтобы замечательно.

— На, возьми, чего мучиться?

Губами я почувствовал на горлышке бутылки ее помаду.

— У тебя на сегодня были планы? — спросила Светка, цедя фразы сквозь зубы.

— Уже не знаю.

— Ну тогда, если хочешь, посиди дома, я вечером приеду.

— Светка, может, не надо?

— Нет. Надо точки поставить. Хватит с нас этой хтони.

Когда она уехала, прихватив рюкзачок, мне сразу же сделалось беспокойно. Тем более что пить она начала уже с утра. В том, что они с Мишей продолжат, я не сомневался. Но не убьет же он ее, в конце концов.

Я не спеша выпил бутылку пива, оставленную мне Светкой. Помня про «Убирайте свои волосы из раковины и ванны», сходил в коммунальный душ — в квартире не было ни единого жильца и стояла странная, скрипучая тишина. Поняв, что не хочу завтракать, я надел шорты и белую футболку и спустился на улицу.

Над асфальтом стояло марево. В недвижимом воздухе висела пыль. В соседнем дворе-колодце, через который я шел, смердел мусорный бак.

Раньше в такое время мы с Димкой уезжали на дачу, где дорожная пыль сменялась зеленью, а дневную духоту можно было пересидеть в ближайших озерах или переждать в прохладном даже в полдень доме, попивая местный квас. Пока Димка не вырос. Что теперь об этом говорить? Теперь Димку ждет его собственная, Димкина жизнь. Люди стареют, когда вырастают дети.

В последний раз мы всей семьей были на даче еще зимой. Так мы решили встретить Новый год. Заботливая Лена купила для Фени синенький плюшевый костюмчик, чтобы собака не мерзла на длинных прогулках. Когда мы с трудом просунули маленькие Фенины лапы во все отверстия, застегнули комбинезон и поставили Феню на пол, растерянная Феня отказалась идти. Мы тянули ее на поводке, подталкивали сзади — все было бесполезно. Феня только поджимала хвост и тихонько кряхтела. Она чувствовала себя виноватой.

В конце концов собачье упрямство победило наш энтузиазм, и на длинные расстояния Феня гуляла на руках у жены или сына. Она смешно вертела головой и фыркала и облизывалась, если ей на нос падала снежинка.

Спустя месяц она заболела.

И нежность к Лене, к Фене и сыну подступила к горлу, холодная и честная, как стакан воды.

За что мне это?

Вместо того, чтобы быть с семьей, с Леной, Димкой и пока еще с Феней, я бреду за пивом, даже не надеясь на будущее.

Скамейки на бульваре пустовали. Даже отчаянные алкаши, завсегдатаи этих скамеек, где-то пережидали дневную жару. Солнце нещадно лупило по кустам, стенам и коже ядовитыми лучами.

Холодное пиво от жары не спасало — только пьянило больше обычного. Пока Светка не остыла к идее Челябинска — надо хватать ее и бежать. Надо что-то ломать в этом бессмысленном заплыве, в котором не видно берега.

Я просидел на скамейке часа два. Мне просто лень было возвращаться домой. Потом, совсем сомлев, я перебрался в пустой и бессмысленный в такой день бар. От Светки не было ни слуху ни духу. Я начал волноваться. Еще через полчаса набрал ее номер. Светка долго не отвечала. Потом я услышал вялый, заикающийся, как старая патефонная пластинка, голос:

— С-рёжка, мы еще рзг-вариваем.

Слишком быстро я выучил все Светкины интонации, чтобы понять, что разговор сопровождается серьезными возлияниями.

— Может, хватит? — не без иронии спросил я.

— Я т-бе п-звоню.

В трубке что-то зашуршало и брякнуло. Телефон отключился.

Я сидел в прохладном баре, наблюдая, как на беззвучном экране один за другим меняются видеоклипы. Лица гитаристов чередовались с бесстыдными попами певичек. От нечего делать я разговорился с официантом. Краснорожий дядька с большими руками оказался еще и басистом никому не известной метал-группы. Начинающему музыканту было, увы, глубоко за сорок.

Время лилось медленно, как пиво из пустеющей кеги.

К вечеру в баре стали появляться посетители, и мой собеседник вернулся за стойку. Мне стало совсем скучно. Однако когда в числе посетителей появились голоногие девушки, я немного приободрился.

Я звонил Светке еще два раза — и оба раза телефон гудел долго и бесплодно.

Я злился. Сочинял обвинительные речи, которыми я непременно выведу Светку на чистую воду. Я не ревновал, нет. Просто злился на то, что к нашему безумию Светка добавляла еще больше беспорядка. Где она?

Тем временем за окнами начали сгущаться короткие кофейные сумерки.

Когда я уже было собрался домой, вдруг зазвонил телефон. Я держал его перед собой на столе, наготове.

— С-рёжка, пр-езжай, забери меня отсюда, — на том конце провода Светка громко икнула.

— Ты где? — на всякий случай переспросил я.

— У Ми-миши. Возьми т-кси.

— Ладно. Жди.

Я встал, понимая, что тоже успел поднабраться. И стоило столько лет бороться с этим недугом, чтобы снова рухнуть в безумие.

О том, чтобы спускаться в полночное метро, не могло быть и речи. Меня запросто могли бы забрать в кутузку, и тогда я бы точно не вызволил Светку.

Я вызвал такси, как и велела моя непутевая подруга.

«Машина будет подана через шесть минут». Потом заказ почему-то отменился. Я вызвал снова.

В машине я вспомнил вдруг, как весной мы со Светкой ехали в такси на рассвете. «Еще питнацать минут», — говорил нерусский водитель, когда вереница автомобилей уперлась в вертикальную створку Литейного моста. Светка была тихая и теплая. И поймал себя на том, что все это кажется мне совсем далеким.

Совсем стемнело. Мы пересекли перевозбужденный, сияющий Невский, и только на набережной Невы снова погрузились во тьму.

Я приоткрыл окно. Ночной ветер, почти горячий, шевелил мне волосы.

Автомобиль с негромким шуршанием нарезал город на тихие, спящие кварталы, а потом замер почти что у того дома, который был мне нужен.

Я попросил остановить, расплатился и вышел в теплую тишину. Отсюда мне видна была парадная, из которой должна будет выйти Светка, и площадка рядом с домом, полная пустых скамеек.

Я достал телефон.

В этот раз Светка ответила мужским голосом:

— А, Авилов, это ты? Жди, я сейчас выйду.

Я уселся на скамью и принялся ждать. Больше ничего мне просто не оставалось.

Он, Миша, выскочил минут через пять. Повертел головой и, увидев меня на скамейке, тут же направился в мою сторону.

Странный у него был вид! Наброшенная на голое тело расстегнутая косушка, под ней бледная грудь, по которой от шеи до живота стекала черная, блестящая струйка.

«Неужели кровь?» — не поверил я.

Миша лихо приземлился рядом со мной.

— Ну привет, Авилов! — нагло произнес он.

Оценив положение, я понял, что у меня, если что, есть один удар. О дальнейшем я даже пытался не думать. К тому же лицо противника украшали очки, а значит, область атаки круто сокращалась. Кому охота сидеть в тюрьме за выбитый глаз соперника? Да и не по-мужски как-то. Этому я был обучен в школе, наряду с другими, менее важными дисциплинами.

— Где Светка? — спросил я его.

— Света спит, — ловко уничтожил он мою «Светку» своей «Светой».

Мы оба молчали, но напряжение между нами все нарастало. Еще немного, и вокруг нас начнет тлеть свежая трава.

Тогда я протянул руку, собираясь снять с него очки. Другого выхода не было.

И тут он резко вскочил, заслонив собою фонарь, и в его правой руке появилось что-то, чем он слишком медленно замахивался, целя мне в голову.

В молодости я серьезно занимался футболом. Играл в воротах. Остаточные навыки быстрой реакции, возможно, спасли мне жизнь. Я тут же выставил левую руку и крепко перехватил предмет, оказавшийся обыкновенной монтировкой. Больше защищаться мне было нечем. Правая моя, как обычно, висела плетью.

Посыпались удары по голове, еще и еще. А я все держал монтировку, пытаясь хоть как-то уворачиваться. По лицу потекла теплая кровь. Он опрокинул меня на землю и все бил, а я только и сумел, что выговорить разбитыми губами: «Хватит».

В нем, видно, пробудилась какая-то частичка разума, удары стали слабее, а потом и вовсе прекратились.

Я даже не видел, как он ушел, вырвав-таки у меня монтировку. Глаза заливала кровь. Я кое-как встал и снова сел на скамью. Испачканными в крови пальцами достал сигарету и… расхохотался.

Кому расскажи, что меня, успевшего разменять пятый десяток, избил муж любовницы, — засмеют, даже зная о том, что я инвалид, к дракам совершенно не способный. А впрочем, имея в руках монтировку, со мной бы с легкостью расправилась даже сама Светка.

Храбрец хорошо подготовился к бою, напрасно я простодушно подозревал в нем благородство. О моих увечьях он знал, в этом нет сомнений.

Я хохотал, повторяя про себя: «Приключения продолжаются».

Я вспомнил недавний случай в метро, когда двое героев-подростков хотели доставить меня в милицию за драку. Тогда я тоже смеялся. А что еще оставалось делать? Те парни оказались намного человечнее.

Какой-то особой вины Светки в случившемся я не чувствовал. Почему?

Ладно. Надо было как-то добираться до дома. Однако какой таксист возьмет к себе в салон перепачканного кровью человека? Но и идти пешком через весь город тоже не представлялось возможным. К тому же опьянение понемногу проходило, уступая место похмелью, а незнакомым посетителям ночью не продаст алкоголя ни один Сафа.

Позже Светка укоряла меня в том, что я не пошел в милицию и не снял побои. И в мыслях не было! Парни должны разбираться сами! Этому вроде тоже ведь учат в школе!

К счастью, второй таксист сжалился надо мной и все-таки посадил в машину. К этому времени кровь, заляпавшая лицо, футболку и шорты, уже успела подсохнуть.

Ненависти во мне не было. А вот презрения — сколько угодно!

Мы ехали по ночному городу, и пейзаж проматывался в обратную сторону.

В такси меня укачало, похмелье усиливалось, болела голова. Из машины я вышел, пошатываясь. На лбу выступили капли противного пота, мешавшиеся с подсыхающей кровью. Хорошо, что у нас здесь был свой, дрессированный Сафа, продающий все и всегда.

— Споткнулся, — из последних сил пошутил я, когда местный Сафа, привыкший, казалось, ко всему, поглядел на меня в ужасе.

— Может, умыться? — робко предложил он.

— Дома умоюсь, — беспечно ответил я, забирая звенящий мешок анестезии. Анестезии от всего — от боли физической, от растерянности и злости и анестезии от человеческой глупости.

Когда через долгие пять этажей — коляска на месте, стул с дыркой тоже — я вошел в квартиру, я был совершенно без сил. Меня хватило только на то, чтобы стащить с себя заскорузлую футболку, открыть бутылку и пить, пить. А потом провалиться в страшный сивушный сон с гарантированно тяжелым пробуждением.