***

Давно, на заре наших с Леной отношений, когда мы еще не были женаты и я жил в ее квартире на птичьих правах, произошла такая история: тогда я еще колебался в своем выборе. После омута сменяющих друг друга оторв, познакомившись с Леной, я почувствовал вдруг, что попал в спокойное, тихое озеро, и не знал, как себя вести. Часть моей натуры инфантильно бунтовала, другая же, успевшая повзрослеть, была преисполнена благодарности. Лену не приходилось ждать, Лена не опаздывала. Лена не зависала у подруг, тем более у друзей — у нее их и не было. Лена не задавала судьбоносных вопросов вроде «Ты меня любишь?» в сильно нетрезвом виде, потому как сильно нетрезвой Лену я не видел ни разу почти за двадцать лет. Наконец, Лена не ждала от меня подвигов, а просто предложила строить жизнь вместе. И вот спустя пару месяцев совместного житья я взбунтовался. Повода не было — была августовская ночь, в которую хотелось нырнуть, и невероятное желание сидеть с пивом на лавочке, обжигая взгляд о стройные ноги ночных таинственных красавиц, смех которых доносился из приоткрытого окна.

Лене я сказал, что поехал к матери, на другой конец города, и это была почти правда — просто цель была совершенно другая. Мне становилось душно, и Лене как-то удалось это прочесть.

Когда она поняла, что аргументы вроде «куда ты на ночь глядя» или «мы же завтра хотели» не действуют, она обреченно и жалобно произнесла:

— У нас еще репка осталась.

Накануне мы с ней купили горсть свежей репы у старушки возле метро. Лена начистила репу, разрезала на четвертинки, уложила в кастрюльку и поставила в холодильник. Репу с солью я грыз с удовольствием.

Я вышел в ночь, но ощущение было незнакомое. Сотни раз я уходил от девушек в ночь с чувством ненависти, раздражения или обиды. Нередко — разочарования. Но так было впервые: мне казалось, что я наступил на птенца. Что растоптал чужую нежность и доверчивость.

Я остановился и закурил. Гипотетические ноги ночных красавиц показались глупостью, и глупостью мерзкой. Я даже вздрогнул.

У нас еще репка осталась!

Да, у нас еще репка осталась.

Я повернулся и пошел обратно, не зная еще, что смешные желтоватые кусочки репы на долгие годы станут для меня тайным символом наших с Леной отношений.

Репы хватило почти на двадцать лет. К тому же мы, в отличие от сказочных героев, должны были не вытягивать несчастную репку из земли, а наоборот — держаться за нее обеими руками.

— Лена, я ухожу, — проговорил я, когда, вернувшись с работы и разувшись, Лена вошла в комнату.

Она подняла на меня потемневшие, усталые глаза.

— Уходи. — Интонация балансировала на тонкой грани между ненавистью и равнодушием.

И можно было не заглядывать в ковшики и кастрюльки, чтобы понять, что репки больше нет.

— Ты про собаку помнишь? — спросила она, не меняя тона.

— Да, я буду приезжать.

Лена ничего не ответила.

Часом раньше мне позвонила Светка:

— Можешь говорить?

Можно подумать, я хоть раз отвечал ей «нет».

— Я собрала вещи и жду машину. — Голос ее был одновременно трезвым, грустным и строгим. — Когда ты приедешь?

— Сегодня, — ответил я, понимая, что откладывать просто незачем. — Я, наверное, буду поздно.

Она так была занята своими мыслями, что даже не обрадовалась вслух. Я ее понимал. От длинного прошлого непросто уехать даже навстречу счастью, не говоря о коммуналке и моей странной персоне.

Непросто было и мне, хотя я это тщательно скрывал. Не хватало еще заразить хтонью Светку, что и говорить, на сердце было тяжело, хотя при Светке я и изображал из себя легкого на подъем и перемены, беззаботного человека. Но ведь и я уходил в никуда из гнезда, которое мы с Леной вили много лет, вырастили здесь Димку, вырастили здесь Феню. Я хорошо помнил, как вез ее домой за пазухой щенком, как вся она помещалась у меня на ладони.

Когда Лена отправилась в кухню, я вошел в комнату сына. Тот уже который час глодал свои учебники, Москва маячила на горизонте.

— Дима, — помедлил я. — Мы с мамой решили пожить отдельно друг от друга.

Сын оторвался от учебников, посмотрел на меня и низким баском коротко ответил:

— Понял.

В этом не было равнодушия: мы с Леной с самого детства внушали ему, что мы любим его независимо от того, в мире мы или в ссоре, вместе или по отдельности.

— Мы об этом потом еще поговорим. Ты завтра как?

— Целый день в школе.

— Ну, значит, я приеду Феню кормить.

При упоминании Фени голос мой задрожал.

Яблоня опадала. Ветер становился все сильнее.

Было уже достаточно поздно, когда я, побросав в рюкзак первые попавшиеся шмотки, вышел из бывшей еще утром нашей квартиры. В прозрачных сумерках утопал двор, на который я так любил глядеть как на чудо, когда выпадал первый снег. Каждый год. Или когда за несколько дней, обычно после майских праздников, опушались крошечными листочками тополя. И самое трогательное и немного страшное — красно-желтый двор в последние солнечные дни осени.

Все это было частью моего мира, в который я никого не пускал, потому что не смог бы никогда его объяснить, описать словами. Ведь невозможно описать словами запах, например.

А ведь Лена иногда умела понять меня так, как мне хотелось.

Бедная Лена.

Вдоль дорожки, по которой я шел, буйствовала сирень. Голубая, фиолетовая и белая — все вперемешку. Как-то я сказал Светке: «Каждый раз нюхаешь первую сирень как второй раз в жизни». И Светка меня поняла, поняла то, что я хотел до нее донести.

Я поймал себя на том, что пока еще еду не «туда», пока я еду «оттуда».

На площади перед метро бледно светились вывески, которые я помнил наизусть. Теперь надо было сделать над собой усилие, чтобы начать их забывать.

Но ведь не получится — уже до самой смерти.

Крохотная собачка за пазухой, оловянные солдатики на остановке. Синяя дутая курточка сына, когда мы с ним, маленьким, выходили гулять во двор. Смеющееся лицо Лены. Нет, это слишком больно.

Понемногу начало отпускать меня только в метро. Вагон был полупустой, и я сидел, внимательно изучая свое отражение в стекле напротив.

«Ты счастлив?» — спросил я самого себя и сам же отрицательно покачал головой.

Спустя несколько остановок я вовсе загрустил, но, спроси меня тогда, не лучше ли отыграть все назад и вообще не встретить никакой Светки, я ответил бы решительно: «Нет». Пока мы встаем и падаем — мы живы.

Крохотная собачка за пазухой.

И ничего не забыть уже — до самой смерти.

Выйдя из метро, я позвонил Светке.

— Ты вылез? Купи вина.

— Я не знаю местных ночников. Мне не продадут.

— Помнишь, куда мы заходили в день икс?

— Когда? — не понял я.

— В день икс — когда в коммуналку приехали, — засмеялась Светка.

— Понял.

Коммунальная улица, которую я ничем не выделял из других улиц этого района еще три месяца назад, начиналась с ночного магазина, находившегося в подвале. Тут у Светки уже был новый Сафа.

Хромая, я поднялся на последний этаж. Светка открыла мне дверь, и мы обнялись. Бутылки в пакете, проданные новым Сафой, дружно звякнули.

— Ну что, писатель, готов спать на матрасике? — спросила Светка, вталкивая меня в комнату.

— Однажды я спал в подъезде на шарфике.

— Тогда нет проблем!

Нашего терпения хватило всего на несколько глотков вина.

Хотя можно было никуда не спешить. Теперь можно было вообще никуда не спешить.

У нее был жадный рот и наглые губы. И многочисленные мужчины из прошлого, которые научили ее многому. Мне это нравилось. И рот, и губы, и прошлое. Ближайшее будущее мне тоже нравилось, о прочем же я не думал. И когда я, смяв хрупкое Светкино тельце, разбрызгивал семя, попадая на себя, Светку, на застиранную смятую простынь, я рычал на весь мир о том, что вот это теперь — мое!

Провалившись в негу, с минуту мы лежали молча. Потом я произнес, разлепив губы:

— Жаль, нет яблочка, — и глотнул вина.

— Почему яблочка?

— После секса мне всегда хочется яблочка.

— А мне курить. Чему ты улыбаешься?

— Эндорфины же. Или дофамины. Я их все время путаю.

— Серёжа, милый мой, — вздохнула Светка и пролезла ко мне под мышку. — Ты всегда веселый после секса?

— Конечно! Эндорфины же. Или дофамины?

— А у меня муж все время затихал. Такой печальный становился.

— И так печалей в жизни хватает, — беспечно ответил я, дыша Светке в макушку.

Мы закурили.

— Тебе не мешают сверчки? — спросила она. — Муж заставлял меня выносить их в коридор.

Только после того, как Светка это сказала, я смог выделить из других звуков, наполнявших коммунальную жизнь, тоненькое потрескивание.

— Ты и паука привезла? — удивился я.

— Ну конечно. В уголке, в аквасе.

Мы помолчали.

— Светка, а ты хороша, — выдохнул я вместе с дымом.

— Да ты тоже о-го-го. Может, между нами химия такая?

— Или физика.

— Придурок, — прошептала Светка ласково.

Я думал потом об этом. И наутро думал, и позже, когда мы узнали друг о друге гораздо больше, — в любви мы хотели одного и того же. Вот и все «о-го-го»!

— Ты мохнатый, и от тебя пахнет медвежатиной! — заявила Светка, поглаживая мой живот.

— Чем? — расхохотался я. — Медвежатиной? Ты знаешь, как медвежатина пахнет?

— Вот так! — И Светка потерла меня носом по груди.

— В душ-то некогда идти было. Так противно?

— Нет. Даже немного возбуждает.

Мы болтали о ерунде до тех пор, пока в комнате не стало светло. Я даже этого не заметил, пока Светка не сказала:

— Серёжа, милый, спать пора! — А потом, устроившись поудобнее, прошептала: — Иди ко мне, глупыш.

В нежности, как в реке, бегущей с чистых ледников, растворилось все: глупость и предательство, неуют и непонятные перспективы. Чтобы где-то в будущем, в стоячей воде, выпасть в ядовитый осадок.

— Ребенок ты мой, — прошептал я, раз за разом проводя ладонью по ее волосам.