***

Тем вечером, отмечая мой диплом, мы едва не опоздали на метро. Я, стойко переживший похмельную маету, на этот раз довольствовался квасом. Светка — другим напитком. На завтра у нас с ней была запланирована Натаха и ее недоделанные дельфины.

Я, как обычно, ждал Светку на тумбе.

Она прилично опаздывала, я даже начал тревожиться. Опять бегала к Сафе?

Наконец я увидел ее. На Светке было пестрое летнее платьице и открытые туфли на высокой платформе. Образ роковой красавицы дополняли черные очки. Ярко накрашенные губы ее лакомились сигареткой.

Светка напоминала хрупкую статуэтку балерины из советского серванта.

Увидев меня, она не ускорила шаг, как обычно, а, напротив, как-то ссутулилась и замедлилась.

— Серёжа, мы никуда не едем, — вместо приветствия виновато произнесла она.

Я даже не стал спрашивать почему. Причину я услышал в голосе.

— К Сафе ходила?

— Ну.

— Ну давай уже, — говорю ей. — Выкладывай!

— Так а че! — взвилась она на мгновение. — Поскандалили.

Роковая красавица прикурила сигарету от сигареты, бросила бычок мимо урны и поставила на тумбу рюкзачок.

— Сил моих больше нету. Погоди, надо Антону позвонить, сказать, что мы не приедем. — Вместо телефона она тем не менее достала пластиковую бутылку из-под колы.

— Вино?

— Ну.

Смочив губы, вытащила телефон.

— Алло! Здравствуйте!

Потом я это услышу еще много раз — если Светка согласовывала что-то с работодателем, будучи нетрезвой, ее голос становился высоким и излишне вежливым. Сочиняла она без репетиций, плела кружево причин прямо на ходу, даже не задумываясь о том, что можно было обойтись без лжи. Просто сообщить о том, что не приедет.

«Конечно! Конечно! Конечно!» — прозвучало, как «соль, ля, си». Светка никогда не упоминала о своих актерских данных, ее вполне устраивало быть художником, но в такие моменты врала она вдохновенно. Потом так же вдохновенно она будет врать по телефону своей матери.

— Да мать его, — выдохнула она хрипло, попрощавшись с Антоном и нажав «Отбой».

— Ну ты и лиса, — восхитился я.

— Я твоя лиса? — Светка вытянула вперед ручонки и прижалась ко мне тоненьким тельцем. — А ты мой писатель.

Глоток вина вернул ей хорошее расположение духа.

— А поехали купаться? — вдруг предложила она.

— Это мысль! Тем более что ехать три остановки.

По пыльной траве мы со Светкой шли к берегу. До этого мы завернули в магазин, купили ей большую футболку, доходящую до колен. И, как само собой разумеющееся, почему-то много холодного пива.

Мне было хорошо сейчас — а там хоть трава не расти. Но вот же шагаем — растет!

Белые телеса человеков ловили солнце. Чем ближе мы подходили к озеру, тем человеков становилось больше. Мы отошли в сторону от пляжа и сели на песок. Светка сбросила туфли.

— Я люблю плавать! — тут же начала она. — Я однажды в Астрахани с шахматками плавала! Знаешь, кто такие шахматки?

— Маленькие шахматы? — предположил я.

— Ну почти. Это змеи!

— Ядовитые?

— А как же!

— Не повезло им с сибирячкой плыть.

— Я скорее уралочка.

— Ты скорее переодевайся и лезь в воду.

— Так вот, шахматки!

Последовал рассказ о том, как они с Мишей были в Астрахани, Светка купалась, а рядом с ней плыли две змеи. Но неприятной частью этой истории оказались вовсе не они.

— А Мишка дурак.

— Иди уже, — прервал ее я.

Муж, снова ставший частым гостем в ее рассказах, был мне неприятен.

Светка послушно подхватила обновку и направилась к раздевалкам.

Сброшенные туфли сиротливо остались лежать на песке.

Я поймал себя на том, что смотрю на них с нежностью.

— Ну давай! — подбодрил я Светку, когда она вернулась, одергивая на себе импровизированный купальник.

Сибирячка-уралочка вошла в воду по колено, потом по пояс и тут же нырнула с головой. Питерские барышни топтались бы у кромки воды полчаса.

«Сигареты забыла», — машинально подумал я.

Рыжая голова то появлялась, то пропадала где-то вдалеке. Мои глаза устали щуриться на солнце.

Выбралась из воды она запыхавшись и тяжело дыша. С нее стекали ручьи.

— Сиськи просвечивают, — не сдержался я.

Светка махнула рукой, собрала одежду и пошла переодеваться.

Мы прошли вдоль берега подальше от пляжа, в заросли юной зелени, и уселись на поваленное бревно.

— Ну что, писатель, готов жить с художницей, у которой нет жопы? — дерзко поинтересовалась Светка, прикуривая.

— Если бы у тебя не было глаз.

— Ишь какой. — Светка на мгновение прищурила глаза и вдруг принялась меня щекотать, прекрасно зная, как я этого боюсь.

— Не надо! Не надо! — нарочито громко завопил я, но Светка не останавливалась.

— Скажи еще раз «ишь какой», — попросил я, отсмеявшись.

— Хорош-ш-ш-шо.

Иногда мы чувствовали друг друга очень тонко. Очень. Так и сейчас: мы замолчали разом и вдвоем уставились на воду. С пляжа доносились крики и стук волейбольного мяча. Невесомые водомерки царапали поверхность озера. Изредка от ветра сухо шевелилась болотная трава, торчащая над водой.

— Ты думаешь о том же? — тихо спросил я.

— Ну это же шаг.

— Еще какой!

— Надо уходить! — твердо заявила Светка. — Я сего­дня с ним поговорю, а завтра поеду в коммуналку. Задолбало! А ты приедешь, как у себя разберешься!

— Я сегодня разбираться ни с чем не буду. Жена со мной выпившим разговаривать не станет!

— Это понятно, — кротко сказала Светка. — Давай Натаху дорисуем и поедем в Челябинск, а? Я отпуск возьму!

— Нет, Светка, в Челябинск мы поедем, а вот Натаху ты дорисовывать будешь одна! Мне надо поработать как следует, чтобы в Челябинск поехать. И еще: мне в будние дни надо два раза в день кормить Феню, пока жена на работе. Ее надо кормить по часам.

— Серёжа, милый, разберемся. Давай сначала сделаем шаг.

— Чтобы потом делать следующие шаги, — закончил я за нее.

Светка обняла мое предплечье ладонями.

— Сложный ты, писатель Авилов, человек. Я люблю сложных мужчин.

— Тьфу на тебя. Простой, как валенок!

— Не-ет. Сложный ты человек, — грустно произнесла Светка.

Не так его и много оказалось, купленного пива. А еще мы очень предусмотрительно ушли с пляжа — там в уборную толпилась очередь. Светка предложила гулять дальше, и мы пошли в сторону метро.

— А поехали в Лысый Мыс? Одна остановка на метро и десять минут на электричке, — предложил я.

Из ближайших пригородов — а хотелось лета и воздуха — этот был самым достижимым. Тем более что у меня, вернее, у моих родителей там когда-то была дача, и я знал Лысый Мыс как свои пять пальцев.

— Поехали! — тут же согласилась Светка. — Только мне надо купить сверчков!

В первую минуту я вообще не понял, что она имеет в виду.

— Ты забыл? У меня же паук! А еще писатель…

Точно. Просто об этом пауке она упоминала слишком давно, еще до начала нашей с ней истории, и, естественно, я успел все позабыть.

А рассказывала Светка смешно.

— Я была одинока и никому не нужна в чужом городе. И вот я решила купить себе друга. Друга, а не подругу! Паучий друг живет один год, а самочки — до пятнадцати лет. Ну я и подумала — друга! А когда они маленькие, их не различить. Обычно на одну самочку попадается с десяток самцов. И мне, конечно, повезло. Тринадцатый год вместе.

Паук, то есть паучиха была к тому же еще и ядовита.

Были еще и рыбки в нескольких аквариумах — аквасах, как выражалась Светка, но среди обитателей аквасов ни акул, ни пираний вроде бы не водилось.

После зоомагазина мы стояли на железнодорожной платформе. Светкин рюкзак громко стрекотал, особенно если она его не трогала.

Сверчки сидели в пластиковом контейнере и трещали довольно жизнерадостно. За компанию к ним мы запихнули внутрь две баклаги пива, и маленький Светкин рюкзак проглотил их безо всяких проблем.

— Серёжа, лето! — восхищалась Светка.

Я довольно кивал. Не так уж часто в одной человеческой жизни ловко совмещаются лето и влюбленность.

Засвистела электричка, и спустя двадцать минут мы очутились за городом.

— Эх, Серёжка, я так давно не была на пленэре, — размышляла Светка, когда мы по длинной прямой дороге спускались прямо к заливу. — Какой-то год, конечно… — Светка осеклась, выбирая для года подходящее прилагательное. — Мне в училище так пленэры нравились. Мы по дереве-енькам уральским ездили. Там знаешь какие бабушки! «О, худозницки приехали! Доча, на блинки заходи!» — по-старушечьи заговорила она. — Там зайдешь — тебя и накормят, и напоят! Мы там для них были как кино.

— Избы рисовали?

— Да че сразу избы? Все рисовали! Природу. Я помню, как-то кисти забыла дома, папку раскрыла, а кистей нет. Препод подходит — я ему так-сяк. А он говорит: «Ну снимай носок». Я не поняла, покраснела. Девки смеются. А он повторяет: «Снимай носок!» Я, как дура, снимаю носок дрожащими руками. Препод: «Рисуй!» Вот таким комочком и рисовала. В красочку ткнешь, на палитре размажешь — и вперед! А ты чего думал!

— Как ты вообще в училище-то попала? Рисовать любила или мама запихала?

— Не. Ну как все, конечно, принцесс рисовала сперва. Потом все червей мыла, мечтала зверей лечить. Как-то матери картинку принесла — «Мама, угадай, что это». А на картинке — веревка какая-то. Мама задумалась, а маленькая Света назидательно говорит: «Это, мама, кишечник червя!»

— Ну стыдно не знать!

— Ага! Училась плохо — так, тройки, четверки. Ветеринария отвалилась, когда узнала, что надо химию сдавать. С химией у меня вообще засадос. А потом как-то подходит подружка с Плановки: «Света, я хочу в училище художественное поступать, пойдем со мной экзамены сдавать за компанию». Ну а мне-то че? Любой кипеж, кроме голодовки!

— Тебя взяли, а ее нет, — тут же угадал я.

— Точно! Очень литературно! До меня потом только дошло: я всегда хорошо рисовала, просто мне это ничего не стоило. Я думала, что все так рисуют! Вон бери да срисовывай — ничего сложного.

— То есть у тебя абсолютное зрение? Как абсолютный слух? Ах-ах, неужели вы в этой капели не слышите совершенно явный си-бемоль?

— Конечно, абсолютное! Даже на мужиков, — фыркнула Светка.

В отлив залив был гладким и спокойным. После Калининграда я перестал считать эти места настоящей Балтикой. В отличие от городского озера, народу здесь прак­тически не было, только какие-то белые и пухлые, как пельмени, мамы в цветных лифчиках пасли своих малолетних отпрысков, неуверенно бродивших среди песчаных барханов.

Выбравшись на песок, Светка тут же сбросила туфли и под воздействием выпитого яростно отшвырнула их прочь.

— Вода! — выдохнула она.

— Лужа, — брезгливо отозвался я.

— Пойдем побродим?

— Это лозунг дрожжей?

— Душнила!

Я сел на песок и закурил. Водоплавающая Светка рванула к воде, оставляя за собой мокрые ямки острыми пятками.

Прибыл к местам боевой славы.

О! Этот пляж не раз играл в моей жизни очень важную роль. Он остался ярким воспоминанием о семейных вылазках на залив в далеком детстве. Мне лет семь. Непременный атрибут отдыхающих тех лет — летающая тарелка. Ею удобно ловить сухих коричневых кузнечиков, звенящих в траве. Кассетный магнитофон на батарейках — это уже роскошь, как и сифон для изготовления газированной воды. Пледы. Бутерброды. Я так и не постиг этой романтики вещизма — до сих пор езжу по стране с бежевым рюкзачком, а на пляж этот с тех самых пор не приносил ничего тяжелее бутылки.

На этом пляже были написаны первые стихи — я хорошо это помню. Я приезжал на дачу осенью, когда уже было прозрачно и зябко, пил сладкий чай и, прихватив тетрадку и пару холодных яблок, шел на пляж в поисках вдохновения. А дальше начиналась басня про мартышку и очки. «То их понюхает, то их полижет». Я не понимал, почему большое, важное и трагическое ощущение жизни не хотело сразу проливаться на тетрадный лист. Я был одухотворенным неандертальцем, не умеющим писать. У меня не хватало слов.

Потом — в течение года — первая любовь с короткой стрижкой, я — мужчина восемнадцати лет, соловьи, обитающие в густых кустах, не жалевшие для нас предутренних песен. Бутылка портвейна, торчащая из песка. И сама ночь — белая и волшебная, как все ночи в таком возрасте.

Мы с коротко стриженной первой любовью любили это место. Любили дом в десяти минутах ходьбы от пляжа, любили подснежники в затопленном по колено весеннем лесу и любили местную тихую осень.

Как раз тогда в мою жизнь вошла литературщина, сделавшись потом литературой.

В доме была большая кровать, но подруга все время забиралась к стенке, я же устраивался с краю. Однажды утром до меня дошло, о чем надо было писать выпускное сочинение на тему «Мой родной край». Дорогу гротеску!

Ах да, пляж.

Слайды сменились, спутница поменялась. Но прятаться от родительских глаз, чтобы заниматься молодостью, мы ездили сюда же. Мы загорали на краю пляжа, пятна цветов стелющегося шиповника расползались по песку, как узоры по девичьему сарафану. Где-то вдалеке, в районе Кронштадта, загоралась сухая гроза. Я указал на запад рукой.

— Там дождь.

— Скоро и здесь будет.

Как в воду глядела.

Тем летом она ненадолго уехала отдыхать, а вернулась совсем другой. Я больше не был ей нужен.

Осень я встретил в больнице. Уходя от нее, я вышел в окно, хотя дверь была совсем рядом. Я вспоминаю тот шаг в пустоту, в темный двор дома на Фонтанке, и у меня до сих пор перехватывает дыхание. Это был третий этаж. После этого девушки, живущие выше первого этажа, долгое время меня не интересовали.

Но тогда мы загорали, курили и болтали. Потом она решила загорать топлес, и вышло именно то, что и должно было из этого выйти в двадцать лет. И я пальцем счищал с ее бедра песчинки, прилипшие к остывающему семени.

Именно отсюда, с дачи, я ехал, когда познакомился с женой в электричке.

Потом дачу продали. Но мы с женой не прекращали время от времени наведываться сюда.

Как-то несколько лет назад мы приехали вдвоем. За нами на тоненьком поводке семенила Феня. Когда мы вышли на простор, простор пляжа и залива, она перепугалась, не зная, как вести себя на таком широченном пространстве, и только смотрела по сторонам ореховыми глазами и виновато махала хвостом.

Теперь вот Светка в невесомом платьице топтала тощими ножками мягкое дно залива, войдя в воду по колено, а я, как старый дед, мусолил воспоминания.

Светка уходила все дальше, а вода доходила ей до колен и только иногда чуть выше. Сколько бы Светка ни брела в серебрящуюся под солнцем даль, глубже здесь не будет.

Вернулась она с горстью какой-то дряни — парой почти черных, покрытых зеленым скользким налетом мидий и крупной улиткой.

— Вот! Наловила! — удовлетворенно заявила она.

— Нам они зачем?

— Ну интересно!

Светка покупала меня с потрохами всякий раз, когда ей что-то было интересно. Не сериальчик, не музычка, а вот такие примитивные вещи. Меня всегда привлекало в людях любопытство. Человек умирает, когда признает, что ему больше ничего не интересно.

— На суп-то наковыряла? Или с пивом съедим?

— Я их выпущу!

— Мыть не станешь?

— Это же не черви.

Рассматривая свою добычу, она сидела на корточках. Светкины коленки подернулись белыми мурашками.

Пока что, пьяненькая, она была совершенно очаровательна.

Тогда меня не оставляло ощущение того, что все это я где-то уже видел. Но перебирая прошлое, я не находил в себе подобных воспоминаний. Все похожее, что случалось еще до женитьбы, не в счет. Там я сам напоминал жизнерадостного щенка, выпущенного на свободу. С женой — по-другому, но тоже не так. Потом… Потом вот Светка. Где же это?

Да вот же где — в злосчастной «Капибаре…». Там герой выгуливал свою нимфетку по побережью Баренцева моря! Там он по-отечески любовался ею и укорял ее за пристрастие к выпивке. И пусть Светка почти в два раза старше моей героини, но есть бесспорное сходство в жизнелюбии, упрямстве и алкоголе.

В желании испытать эту жизнь на вкус, цвет и потенцию!

Пока идем по «Капибаре…», значит. Жалкий у нее конец.

— Я как-то ходила на лекции про трилобитов! — бормотала Светка, раскладывая перед собой ракушки.

— Уже смешно.

— Да ну тебя. Достань лучше пива.

В рюкзачке ее стрекотали сверчки. Наверное, им было душно.

На обратном пути мы поспешили в магазин у станции. Понятно было, что никакого ночного и никакого Сафы здесь не водится. Когда мы поняли, что с моей хромотой никуда не успеем, Светка побежала вперед.

Уже подходя к магазину, я увидел ее на лавочке. Кроме рюкзака с ней теперь был большой полиэтиленовый пакет.

— Есть электричка прямо сейчас и есть последняя. Как поедем?

— Догадайся, — подмигнул я ей и достал из пакета звонкую баклагу.

На улице было тепло, как в предбаннике. Вокруг нас не было ни души. Мы уже даже не целовались — облизывали друг друга. При мысли о том, что Светка вернется в супружескую постель, я лишь потихоньку надеялся, что для ее мужа моя слюна окажется ядовитой.

— Завтра я еду в коммуналку! — напомнила мне Светка, вдруг оторвавшись от моих губ и как будто бы даже дрожа.

— Договорились.

Когда я вернулся домой, все уже спали. И больная Феня не вышла меня встречать. Я шел до кровати, пошатываясь, боясь упасть и обронить свое излохмаченное, колотящееся сердце, полное боли, которое я нес на вытянутых руках.