***

— Можешь говорить?

Это был первый день лета.

Было утро.

— Конечно, — подтвердил я, выходя на балкон. Дома был сын.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ты хочешь увидеться?

— Давай? — вопросом на вопрос ответила Светка.

Жили мы достаточно далеко друг от друга, но между нашими жилищами курсировал автобус с длиннющим змеевидным маршрутом.

— Приезжай, — просто сказал я и объяснил, как доехать.

Я знал Светку достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в том, что Светка приедет. И еще я знал Светку уже достаточно хорошо, чтобы предположить, что желание разговора продиктовано алкоголем.

Сын собирался в школу — у него начинались выпускные экзамены. Лена работала.

Это было некрасиво — пускать в нашу квартиру Светку, ведь притом, что в мои семейные отношения хлынул океан, уважать Лену я не перестал. Но мне так хотелось показать Светке, профессиональному художнику, расписанные мной миниатюры. Да и прекрасный, самый большой в городе парк находился рядом с домом.

— Позвони, — говорю, — когда подъедешь.

Светка позвонила раньше, чем ушел Димка. Я велел ей ждать на скамейке перед домом. Через пять минут после того, как сын захлопнул за собой дверь, набрал Светку.

— Подымайся!

На ней вместо кожаной ее обычной куртки было волосатое черное пальто, висевшее колокольчиком, продолжавшееся ножками в черных джинсах и черными высокими ботинками. Глаза были красные, как будто Светка провела бессонную ночь, красным был и нос, и подведенные помадой губы. В чуть нетрезвых глазах, как и всегда от выпивки, дрожала влага.

— Замерзла! — прижалась ко мне Светка на пороге, зарываясь носом в футболку. — На улице дубак и ве­тер.

Она задышала мне в грудь, выдыхая алкогольные теплые пары.

И вообще вся она была какая-то нездоровая, смятая, обняв ее, я почувствовал ладонями, что к спине приклеилось несколько липких тополиных почек. Видно, нацепляла их, сидя на скамейке.

— Серёжа, ну ты исполин! — пробормотала стиснутая мною Светка.

— Из каких, извините, Полин? — спросил я.

— Из тех самых.

— Ладно, раздевайся.

— Ишь какой. Раздевайся! — грубовато пошутила Светка.

Я смутился.

Как только Светка пересекла порог комнаты, из-под дивана показалась Фенина морда. Феня за секунду оценила гостью и встретила ее отчаянным лаем. Феня уже не нападала, как это было раньше, еще зимой, она лишь из последних сил защищала подкроватную территорию, выбранную ею своей берлогой.

Тут Светка упала на колени, громко стукнув ими о паркет, и тоже тихонько залаяла.

— Погладь меня! — шепнула она уголком рта, продолжая глядеть на Феню.

Эту фразу я слышал от женщин сотню раз, в таком контексте — впервые!

— Ну же!

Мне показалось это глупым. Оглядываясь назад теперь — глупым вдвойне. Тогда же мне было жаль обеих, Феню и Светку, и я потянулся к рыжим Светкиным волосам. И чувствовал, что этим жестом предаю перед умирающей Феней Лену. Она видела, как я гладил по голове только одного человека — ее хозяйку. И вот теперь…

— Гладь! — требовала Светка под хриплый больной лай.

«Бедный ребенок», — думал я не то о Фене, не то о Светке.

— Света, встань, — потребовал я, но Светка не вела и ухом, сменяя лай на скулеж.

Как только она пыталась сделать хотя бы одно движение в сторону собаки, та с головой скрывалась под кроватью, задыхаясь от ненависти.

— Ладно, хватит, — пробормотал я, просовывая руку Светке под мышку, чтобы помочь ей подняться.

Она встала на ноги с неохотой. Укротить мою собаку — тоже гештальт?

Как только Феня показалась из-под дивана, я перехватил ее рукой и поднял.

— Иди-ка, собачина, посиди у Димы. — И отнес Феню в Димкину комнату.

Светка сидела на моем рабочем стуле, с интересом вертя в руках почти готовую миниатюрку оловянного индейца.

— Откуда у тебя столько терпения? Я бы не смогла, такое все мелкое. Жилеточка хорошо проработана, — забубнила она под нос, — волосики. А вот обувь бы поконтрастнее! Знаешь, как говорила наша преподавательница в училище? От художника требуется поступок, а не хоровод сомнений! Вот жилеточка — поступок. А обувь — ну камон, Серёжа. Бахни на кончиках еще желтенького! И на плечах — помнишь, как я говорила тебе: по перелому формы? Тут потемнее. И вот смотри: носик у него слишком светлый, а посмотри, как у людей — у них носик красненький, там сосуды подходят близко к поверхности кожи. И на коленочках. Посмотри!

И Светка начала задирать штанину.

Узенькие джинсы не хотели задираться до колена, Светка тянула штанину вверх, потом выругалась, встала и резким движением опустила брюки до пола, оставшись в одних из знакомых трусиков.

На белых ногах, еще не впитавших и так редкого питерского солнца, отчетливо выделялись красные пятна коленей, тем более что Светка только что стояла на четвереньках, облаивая Феню.

Никакого подтекста в этом оголении я не видел, Светка просто хотела научить меня рисовать.

Хорошо, что ей попался безобидный индеец, а не гологрудая амазонка — нередкий гость на моем рабочем столе.

Когда она в подробностях продемонстрировала мне свои колени и оделась, мы вышли покурить на балкон.

— Серёжка, что-то мне плохо.

Пора бы. И от этого я устал. Только вот жена за много лет так и не смогла назвать меня ни Серёжкой, ни — ласково — Серёжей.

— Есть немного водки.

— Давай.

Водкой я разбавлял краску, и там оставалось что-то на донышке.

— Пойдем погуляем, мне все-таки у тебя неудобно. Вдруг жена придет? — забеспокоилась Светка, проглотив спасительную рюмку.

— Давай, — согласился я, тоже чувствуя себя не совсем уютно.

Пока она одевалась, ругая ботинки, я снял ее куртку с вешалки.

— Держи свою доху.

— Кого? — переспросила наивно Светка.

— Доху. Ну доха — шуба с мехом.

— А-а, — недоверчиво произнесла она. — Шуба с мехом? Кто бы мне подарил шубу с мехом, Серёжа!

Я захохотал.

— Дари тебе. Ты мясо не ешь, кожу не носишь, какой тебе мех.

— Да, — подтвердила Светка, просовывая ручонки в рукава.

— А, погоди! — вспомнил я. — Первую книжку тебе обещал!

Три моих книги Светка уже прочла, а вот с самой первой как-то не сложилось.

Пока я запирал дверь, она закинула книжку на дно рюкзака.

На улице и в самом деле было не по-летнему холодно, даже надрывающееся солнце совершенно не прогревало воздух. Пока мы стояли в лифте, я снял с ее дохи еще несколько липких, ароматных тополиных почек.

— Где у вас тут магазин? — поинтересовалась Светка, едва выйдя из парадной.

Если бы я не знал Светку раньше, все бы благополучно закончилось в тот же день. Алкоголь уродует даже самых распрекрасных людей. Ежедневное пьянство тем более уродует их, гарантированно и неизбежно. Эти эксперименты я ставил на себе. Не мне судить про мою распрекрасность, но алкоголь изуродовал меня капитально!

Если бы я не знал Светку внимательным, чутким преподавателем и хорошим товарищем, если не был бы знаком с ней уже больше года, если бы не узнал ее месяц назад совсем близко, я бы записал девчонку в синяки. Мне, ра­зумеется, показалось, что виновен в ее пьянстве кто угодно, кроме нее самой, — муж или просто невыносимое окружение, что это не более чем протест и вызов. Тогда я забыл собственный печальный опыт. Хотя что бы изменилось, если бы я был уверен в диагнозе? Я ведь обещал Светке, что не брошу ее в беде.

Отстояв небольшую очередь, в которой Светка заметно маялась, мы купили выпивку и уселись на лавку прямо за магазином! По пути Светкины боты жестоко сбивали желтые головы одуванчикам.

— Серёжа, мне нужен помощник! — заговорила Светка, глотнув. — Есть работа в пригороде, возле Сертолова! Там стену надо расписать в бассейне!

— Еще раз.

— Ну там хозяйка, у нее бассейн в частном доме! Чего непонятного? — разгорячилась Светка.

— А я-то тебе зачем? — начал я, понимая, что Светка просто хочет провести побольше времени со мной — я же липовый художник, да еще и однорукий!

— Ты прокрасишь самые неудобные места, — не слишком уверенно принялась объяснять она. — Вдвоем быстрее.

— Я понял! — ответил я, умолчав, что понял я куда больше, чем она думает.

А еще я понял, что все это можно было сказать и по телефону, не изнуряя себя похмельным путешествием. Разумеется, я готов был прокрасить все неудобные места.

— Посмотрим, как буржуи живут! — Светка снова полезла в рюкзак за бутылкой. Глотнув, вытерла губы.

— Когда начинаем?

— Не знаю, Натаха должна позвонить!

— Какая Натаха? — спросил я, хотя хотел спросить про бутылку.

— Какая Натаха, — тут же передразнила меня Светка. — Хозяйка! Она этот свой бассейн уже лет десять рисует. Давай нарисуем ей за две недели.

Темные наши одежки яростно нагревало солнце. При этом ледяной ветер не давал согреться. Очень странный он был — первый день лета!

У Светки зазвонил телефон. Она выругалась, но потянулась за трубкой и приложила палец к губам. Этот жест, вернее, его смысл я уже успел возненавидеть. Ненавидел я тогда и мелодию Светкиного звонка — обычную заводскую трель, тогда как все взрослые абоненты, кроме древних старушек, давно поставили вместо звонка любимую музыку.

Светка тем временем поднялась со скамейки и, держа телефон у уха, резким шагом отошла подальше, так, чтобы мне было не слышно, о чем она говорит. В ее позе чувствовалось напряжение. Потом она отчаянно закричала в трубку. До меня долетала только матерная брань и частое «Миша».

«А ты…» — разносилось по двору. И снова неразборчиво.

Пару раз она взмахнула рукой с такой яростью, будто готова была расколотить телефон об землю. Потом опять материлась. И наконец, дрожа от злости, вернулась ко мне.

— Пошел он. Пошел. Вот, Серёжа, вот! — Она показала мне свою маленькую бледную руку и вдруг принялась свинчивать с нее обручальное кольцо из белого золота. — Вот, смотри! Я делаю это для тебя!

Сорванное кольцо упало и беззвучно покатилось по земле. Светка нагнулась за ним.

И, подняв, сунула его в карман.

Мне только и оставалось, что обнять ее покрепче и надеяться на лучшее.

— У нас сегодня годовщина свадьбы, — обиженно пробормотала она.

— А у нас — знакомства, — отозвался я, не уточняя с кем.

Все было понятно. Вообще все было понятно — только я пока не знал, как это все воплотить.

Бутылка мелела.

— Я хочу тебе спеть! — воскликнула Светка.

Безумное то лето только начиналось, и главные его безумства были еще далеко впереди. Но в первый же день его для меня сняли обручальное кольцо, а теперь еще и поют! Что ж! Если раньше женщины и пели для меня, то это случалось еще до женитьбы.

Поковырявшись в телефоне, Светка запустила фонограмму. Из убогого динамика донесся упругий бас.

Исполняла она театрально! То прикладывала руку к голове, то резко выбрасывала ее вперед. Закатывала глаза. К тому же у Светки оказалось неплохое английское произношение.

Я не знал, радоваться мне или нет. Я окончательно перестал понимать, чего сейчас в Светке больше — Светки или спиртного.

— А знаешь, про что песня? — спросила она, выключив фонограмму.

— Нет.

— Про алкоголь! Там припев: «Почему мы не можем быть трезвыми».

— Актуально, — усмехнулся я, а Светка, пребывая в трагических чувствах, даже не заметила иронии.

Потом она вытащила из рюкзака мою книжку.

В тридцать четыре года, когда она вышла, я был настолько глуп, что любил все черное. И книга была — траурнее некуда. Редактор с боем отстоял темно-серый цвет обложки, сам же я хотел, чтобы книга была чернее ночи.

— Ну, писатель Авилов, давай посмотрим, чего ты там понаписал.

Я усмехнулся.

Светка открыла наугад, пробежала глазами по строчкам, потом раскрыла в другом месте.

— Оформление ужасное! Я бы лучше сделала! Да, я не говорила тебе, что твою «Капибару…» пишу?

Я поднял брови.

— Пока набросок сделала. Там будет твоя Лика на качелях — а сзади горы!

Я был польщен.

— А почему я узнаю только сейчас?

— Ну так дуракам полработы не показывают, — захохотала Светка. — Говно оформление!

И с этими словами она бросила книжку на землю.

— Подними!

— Не буду.

— Света!

— Нет!

Я со вздохом поднял книгу сам. Моя первая любовь нередко поступала подобным образом, ее бешенство распространялось даже на деньги. Первую любовь я тоже жалел, хотя за такие фокусы колотят.

— Извини.

— Ладно. — Я сел рядом, протянул к ней руки.

— Сейчас, сейчас. — Она поспешно сделала очередной глоток и юркнула ко мне.

Из сдержанной, печальной преподавательницы живописи со своими тайнами за полгода Светка превратилась для меня в человека, одновременно не боящегося жизни и убивающего себя о жизнь, сопротивляющегося ее течению и не замечающего, как вспенившийся поток уносит ее все дальше. В человека, разбивающего в кровь лицо о жизнь, но идущего ей навстречу с распростертыми объятиями.

Сейчас она, как озябший птенчик в теплой ладони, утопала в моих руках, и я старался не делать резких движений, чтобы ее не спугнуть. Алкогольные проповеди — на потом! А пока ей надо было хоть немного согреться.

— О, Натаха звонит! — оживилась она, когда телефон снова разразился ненавистной мелодией.

— Не бери, — посоветовал я. — У тебя язык заплетается.

Светка нажала «Сброс» и послала Натаху на. Получилось в рифму. Этот адрес она выучила давно, при мне она уже с десяток раз посылала туда своего мужа. Наверное, хотела, чтобы неизвестная мне Натаха и муж Светки жили по соседству.

Она вытянула ладонь вперед, грустно любуясь на руку без кольца. Я молчал. Нельзя с ноги вламываться в такие чувства.

— Хочешь, расскажу тебе про сиськи?

— Про сиськи всегда готов, — бодро, нет, скорее бодренько отозвался я.

Светку откровенно вело, и мне все сложнее было делать вид, что мы просто болтаем, что я как будто не замечаю того, как она добивает бутылку.

— Я тебе рассказывала, как мы с мамой жили в частном доме?

— Мельком, — поманил ее я, надеясь, что сегодня она расскажет побольше.

— Да. С бабкой, с дедой Колей, пока он не умер! С Рексом!

— Рекс — пес? — уточнил я.

— Да. На Плановке жили.

— Света, а отец-то был? Извини, что спрашиваю. — Нельзя с ноги, нельзя.

— Да был. Только мама с ним даже не расписывалась. Алкаш! Я лет в двенадцать узнала, что он на соседней улице жил, знал, кто я такая, и ни разу даже не подошел!

Мне становилось все интереснее. История «про сиськи» обрастала неожиданными подробностями.

— Дальше? — У меня в голове, судя по всему, понемногу зрел замысел будущего романа. По крайней мере, знать мне хотелось больше.

— А я про что? Мама, бывало, чистит рыбу, отрежет мне головы, я положу их в таз и играю с ними.

— Ну-ка? Как ты с ними играла?

— Они у меня разговаривали. А иногда накопаю червей под яблоней, в таз сложу и мою.

— Моешь? — искренне рассмеялся я. — Зачем ты их моешь?

— Не знаю, — тоже улыбнулась Светка, но улыбка съехала на щеку. — Чтобы чистыми были! Я хотела ветеринаром стать. А как-то у подружки, в соседнем саду, я увидела рыбок в бочке. И все, Серёжа, я прямо в ступор вошла, так это было здорово. Прибежала домой, маме рассказала. Ну и что ты думаешь? — Светка посмотрела на меня хитро. — Дед поехал на озеро, наловил карасей, посадил их в старую ванну, которая во дворе валялась.

— Было круче, чем у соседки?

— Еще бы! Дед любил выступить. Я была королевой Плановки! Мальчишки смотреть приходили!

— Сколько же тебе было лет?

— Лет шесть! Да, шесть лет. Дед в том году умер. Знаешь, его в больницу положили, а как-то ночью Рекс стал выть. Прямо вот так: у-у-у! у-у-у!

Наверное, Светке понравилось, как удачно она изобразила Рекса, и, любуясь собой, выла она довольно долго. А утром лаяла! Удачно я влюбился.

— А утром сказали, что дед умер.

— Мистика, — проворчал я.

У каждого в загашнике есть подобная история, ловко подогнанная под те или иные обстоятельства. Даже у меня.

— Рекс классный был. Огромный такой. Черный. Я когда с ним по Плановке гуляла, вела его на поводке, а он других собак ненавидел! На людей внимания не обращал, а собак ненавидел. Я смотрю: вдалеке тоже кто-то с собакой гуляет — и кричу: «Уходите с собакой».

— Если бы он дернул, он тебя бы унес!

— Ну.

Светка так живо рассказывала о своей семье, что про сиськи мне стало уже неинтересно.

— А потом мы переехали в квартиру. Мне уже лет двенадцать исполнилось. Я в последний день прихожу до­мой, смотрю — Рекса нет. Маму спрашиваю, а она молчит и плачет.

До сих пор я так и не посмотрел до конца «Белый Бим Черное ухо».

Бесшумные слезы капали из пьяных Светкиных глаз. Она отвернула от меня лицо.

Алкоголь — не игрушки. Но ведь и Светка тоже не игрушка! Как с ней могли так поступить?

Светка заерзала на скамейке, схватила себя за рукав пальто и выдрала из него приличный клок черных синтетических волос.

— Почему все так? — зарыдала она. — Почему она так сделала?

Я уже знал, что ей надо просто дать прореветься.

Второй клок, подброшенный в воздух в приступе пьяной злости, полетел вдогонку первому.

— Ну все, все, — твердил я, жалея ее, не злясь на алкогольную истерику.

Эти истерики, я знал, никогда не возникают на ровном месте. Так наружу выходит боль, ошпаренная спиртным. И не за случай двадцатилетней давности зли­лась Светка на маму. Вот такое состояние и приводит к то­му, что появляются на запястьях корявые белые шрамы.

Еще через один клок и несколько судорожных всхлипов Светка наконец начала затихать.

— Пойдем пива купим? — спросила она, громко шмыгнув носом. Глаза ее тонули во влаге.

— Ну вставай.

Сильно выпив, Светка сутулилась, походка ее становилась мужской, размашистой и прямолинейной. Я устал от этого.

Я мог бы сказать ей «хватит», но это не имело смысла. «Хватит» должна была сказать себе она сама! Я знаю, я сам уже прошел этот путь. И женские слезы для меня — это страшно. Я боюсь женских слез с самого детства. Психологам тут было бы где разгуляться. Все оттуда. Здесь они совершенно правы.

В магазине Светка стояла, покачиваясь. Я со страхом думал, как она в таком состоянии поедет домой.

Купив две банки пива, мы вернулись на лавочку.

— А! Про сиськи-то! — вдруг вспомнила она, прикуривая. Порожняя жестянка стояла на земле между ее ног.

— Ну давай, — подбодрил ее я. Слез, наверное, на сегодня уже хватит.

— У нас на Плановке была баня. Дед сам поставил! А я всегда последняя мылась, чтобы не так жарко было. А у меня уже сиськи выросли, а я все еще маленькая.

— С тех пор ты заметно подросла! — заметил я, глядя на ее фигурку. Черная пешка с ножками.

— Ну и выхожу из бани вечером, завернутая в полотенечко, а во дворе, представь, в темноте, какой-то мужик. Я испугалась, полотенце отпустила, сиськи наружу выпрыгнули! А мужик так охренел, что стоит на меня пялится и шагу не может сделать!

— Трахнул?

— Пр-дурок, — беззлобно отозвалась Светка. — Это сосед за какой-то солью з-шел.

Спустя еще полчаса пиво было выпито. Теперь я думал уже скорее о том, где мы будем искать уборную, если Светкино пиво попросится назад.

Последние десять минут говорила Светка уже в основном об отеле, который мы обязательно снимем, чтобы по-человечески заняться сексом.

— С-рёжка, я чего-то все, — сделала она наконец вывод, который мне пришел в голову еще час назад. — Вызови мне такси.

Пока мы ждали машину, Светка притихла. Когда такси подъехало, я поддерживал ее за руку.

— Она пяная? — спросил меня нерусский водитель, выходя из машины.

— Пяная, — мрачно подтвердил я. — Сам, что ли, не видишь.

Светка позвонила мне часа через три — видимо, немного отоспалась.

— Серёжка, я, кажется, потеряла телефон. Может, на скамейке оставила?

— Посмотри в руке, — посоветовал я.

Так начиналось лето.