***

Я помню один разговор с приятелем, мы не виделись много лет, случайно встретились. Приятель рассказывал о женщине-сотруднице, умирающей от онкологии. Умирала она дома, в одиночестве. Сердобольный приятель в последний месяц ее жизни носил ей яблоки.

— Я прихожу, а она уже не здесь. Представь, разговаривает со мной, реагирует, но я чувствую, что она уже там.

Я не вспоминал этот разговор много лет, до того утра, когда мы с женой собрались идти к сыну на выпускной. Заретушировали нашу ссору, совместно вышли из дома. Сын олицетворением новой жизни летел впереди сквозь утекающий май, в белой парадной рубашке и с букетом цветов. Мы с Леной шли рука об руку, молча, ощущая торжественность дня и момента.

И я уже был не здесь! То есть я разговаривал, реагировал. И чувствовал себя так, будто между мной и всем остальным миром существует какое-то прозрачное стекло, за которым я — один. И специально вымылся и оделся так, чтобы выглядеть за стеклом торжественно.

Одиннадцать лет мы с Леной ходили этой дорогой каждое первое число сентября. Это была чуть ли не единственная традиция в нашей семье. Последний раз пройти этой дорогой, провожая сына в последний класс, было уже немного грустно. Тогда впереди нас на поводке бежала веселая Феня. Сегодня Феня осталась дома, погулять я с утра выносил ее на руках.

Где-то в квартире, одна или под присмотром недовольного мужа, по мне скучала Светка.

— Идите, я покурю, — пробормотал я, когда мы подошли к школьным воротам.

— Ты знаешь, куда идти? — спросила жена.

— В актовый зал, куда же еще.

— Хорошо.

Чего же хорошего. Ни сын, ни даже жена не знали о том, что не только Димка, но и я сегодня прощался с прошлой жизнью.

Димку с большой вероятностью ждет московский вуз, в родном городе он не нашел ничего подходящего под его запросы. А что ждет меня? Я не знал. И не хотел об этом думать.

Возле школы рос небольшой яблоневый сад — гордость школьного руководства,. И я подумал о том, что вижу его цветущим впервые в жизни, — нередко после сентябрьской линейки сын приносил в рюкзаке пару-тройку плотных ярко-зеленых яблок с побитыми боками и угощал меня. Сегодня же сад цвел бело-розовыми мелкими цветками, похожими на мотыльков. И, скорее всего, мне больше не придется попробовать местных плодов. Кое-где лепестки уже начали опадать, жизнь цветков-мотыльков скоротечна. Один лепесток уезжает в столицу, один лепесток меняет женщину, один лепесток — Феня: не могу этого произнести. Остается один лепесток, трепещущий на ветру. Нет, не так: пока еще все части цветка на месте, но цветок обречен.

Я вошел в бурлящий, заполненный зал, нашел пристроившуюся в задних рядах жену. Подошел к ней и встал рядом.

Никогда не любил, не люблю и не буду любить подобные сборища. Здесь я чувствовал себя за стеклом уже по другой причине — мне не нравились мамы выпускников с ранними морщинами, искренними, но глупыми улыбками, отцы с камерами мобильных телефонов на изготовку, одноклассники сына, гудящие прорезавшимися басками, и одноклассницы, вступившие в репродуктивный возраст, растревоживающие неуместные части тела седеющих папаш вроде меня.

Я не любил мать Димкиного одноклассника, находившуюся между экстазом и истерикой, подлетевшую к нам с поздравлениями и твердящую:

— Ах, ваш Дима. Ну и Дима.

От нее пахло потом и косметикой.

Дима окончил школу с золотой медалью. Я всегда твердил ему одно и то же: «Димка, учеба — это твое будущее». Димка просто прислушался ко мне, и все!

Ему было пять лет, когда в детском саду затеяли какой-то праздник с маскарадом. Теща купила ему костюм — дорогой и к тому же подозрительно девочкин. Когда Димка померил его накануне, мы с женой, да и он сам были смущены. Довольной осталась только теща. Между ней и женой вышла негромкая ссора. Я молчал. Когда теща ушла, маленький Димка подошел к Лене и произнес:

— Мама, не переживай. У меня есть маска. На празднике я буду слоном.

Так же уверенно, как когда-то слоном, Димка сделался медалистом.

Когда потянулось бесконечное представление выпускников пофамильно, я устал, хотя мне было приятно, когда после слов «все время улыбающийся, всегда готовый прийти на помощь» на сцене появился Димка.

Но я был уже не здесь.

Под гитарный аккомпанемент выпускники скучно затянули песню про «Изгиб гитары желтой». Оригинально, чего уж там. Снова несчастный Олег Митяев.

Все кончилось так, словно развалилось. Выпускники бросились к своим родителям, улей снова нестройно загудел. Завелся микрофон, посылая в зал длинную высокую ноту, похожую на зубную боль.

Подошел сын. Я пожал ему руку, мы сфотографировались втроем — я, он и Лена.

Потом на фотографии я увидел подтверждение того, что мне казалось: я был уже не здесь — высокий, растерянный человек, глядящий куда-то в сторону.

Я выходил в цветущий двор, чувствуя ветер, обрывающий лепестки яблони.

Я вспомнил о том, как ежедневно водил сюда сына в первый класс. Была зима, на обочинах проспекта лежали грязные сугробы, желтоватые от фонарей. Я прощался с Димкой на пороге школы и возвращался домой писать свою первую книжку. На обратном пути я всегда садился на автобус вместо того, чтобы пройтись, так мне хотелось скорее оказаться в домашнем тепле.

Когда автобус долго не приходил, я рассматривал товары в газетном киоске, стоящем на остановке. Помимо газет киоск торговал шариковыми ручками, бижутерией и какими-то детскими игрушками. Однажды среди стеклянных зайцев, куколок размером с две фаланги и прочей дешевой чепухи я разглядел несколько оловянных рыцарей. В другой жизни, именуемой детством, я довольно ловко раскрашивал густой гуашью маленькие фигурки и собрал целую настольную армию. Сейчас же я только оживал от алкоголя и инсульта, вживался в непростую роль трезвого, заботливого отца, у меня, кроме пенсии, нет ни работы, ни профессии. Я смотрел на эти фигурки долго, еще не понимая того, как мне хочется их нарисовать.