***

«Я... нет. — В этот раз Светка не вытряхивалась. — Я в баре с девчонками с работы».

Девчонка с работы — это я. Во множественном числе.

Целый день живопись отходила на второй план. На ее место пришла — мы улыбались — прокрастинация. «Прокрастинировали, прокрастинировали, да не выпрокрастинировали», — смеялся я, сидя в очаровательном обществе учениц, во главе с преподавателем Светкой, на кухне. Мы пили кофе и по большей части хохотали. Коллектив охотно сплачивался вокруг меня и Светки, и наши с ней отношения превратились в тот самый секрет Полишинеля. Трудно было не заметить то, как мы, например, выпроваживали учеников вечером, чтобы остаться в студии вдвоем. Или как мы сидели напротив друг друга у учительского стола, едва не соприкасаясь носами. Слухи о наших амурах дошли даже до хозяина студии, появлявшегося на работе раза два в неделю.

Они со Светкой остались вдвоем в кабинете, бывшим одновременно директорской, магазинчиком с красками и просто местом хранения всякой околохудожественной дряни.

— Света, у тебя с Серёгой роман? — спросил директор в лоб, пытаясь застать Светку врасплох.

— А тебе какое дело? — парировала смелая уралочка.

Ответа на этот вопрос у директора не нашлось. Он замялся и невнятно промямлил:

— Смотри, чтобы Мишка не узнал.

Со Светкиным мужем они были даже знакомы — ездили как-то вместе со Светкой и с ним то ли за ягодами, то ли по грибы.

— Он мне кто? — зло говорила потом Светка, возмущенная такой бесцеремонностью.

«Я с девчонками в баре».

Ни то, ни другое.

Да и с пришедшим теплом ни в каком баре мы не нуждались. И если не дом, то стол был готов под каждым кустом.

— Ну что, под сень сирени? — спросил я, когда мы покинули магазин, в Светкином рюкзаке позвякивало.

— Под сень сирени! — подтвердила Светка, лихо забрасывая за спину рюкзак.

Она открыла пиво, я ограничился минералкой.

Стояли теплые молочные сумерки.

Пока мы по заведенному нами графику целовались в студии, Светка выпила целую бутылку вина, припасенную с утра. Светкин язык был кисл и жаден.

Когда-то мой непьющий и не терпящий табака отец, увидев школьниц, курящих за гаражами во дворе, обронил фразу: «Ну что же они курят, от женщин должно пахнуть молоком». Я плохо усвоил этот урок. Запах молока мне кажется пресным.

— О-о, — произнесла она, падая на скамейку и закуривая.

На ней была надета короткая косушка из кожзама, узкие джинсы и высокие ботиночки, отчего Светка становилась похожей на шестнадцатилетнюю приверженку какого-то популярного рок-движения.

— Наконец-то отпустило.

— Пила вчера?

Этот вопрос я тогда старался задавать непринужденно, и с каждым днем делать это мне становилось все сложнее. Хорошо скрываемая еще, сквозь непринужденность на лице моем проскальзывала гримаса, которую очень чувствовал я сам.

Она покивала.

— Я в пять утра проснулась, у меня похмелье. А у меня немного оставалось в рюкзаке. Я туда — а там пусто. Мишка все вылил.

Зайку бро-си-ла хо-зяй-ка. Оказывается, алкоголик печется о судьбе алкоголички!

— Мило, — ядовито бросил я, не желая слушать о муже даже в таком контексте.

— Серёжа, да его не понять. Как-то мне было очень плохо, очень. Я лежала, и меня рвало. Знаешь, когда места себе в кровати не находишь, ерзаешь, устраиваешься, и все не то, и все не так. Сутки мучилась, потом кое-как уснула ненадолго. Потом проснулась — вроде более-менее. Мишка и говорит: «Пойдем прогуляемся». Выползла кое-как, и уже на улице он говорит: «Пойдем возьмем». Я отвечаю: «Мишка, я только что из такого кошмара вылезла, не надо». А он мне: «Ну тогда пойдем домой, так скучно».

— Пошли?

— Пошли.

Жалость к ней подступала к горлу и готова была выплеснуться через край.

— Светка, я тебя не брошу, — обнял я ее, обнял крепко, ладонью прижимая голову к своей груди.

— Серёженька, — прошептала Светка из-под мышки и доверчиво поглядела на меня снизу вверх. Дымила сигарета, которую она держала на отлете.

— Так он спасает тебя или нет?

— Серёжка, я не знаю! Он тут опять зимой забухал по-жесткому, похудел. Со спины вообще — ребра и позвоночник. Как-то приходит домой, принял уже. Я его усадила, положила голову на колени, говорю: «Мишенька, давай что-то делать! Ты погибаешь!» А ему по хрену, он уже выпил. «Давай, — говорит, — ноутбук разберем».

Понятно.

Они спасали друг друга. Или топили друг друга. Или он топил ее? Комбинации могли быть различными. Исключалась только комбинация «топила она его».

Такая вот «ячейка общества».

Бедная Светка!

У меня зазвонил телефон. Беспокоил приятель по какому-то пустяковому вопросу. Когда я довольно быстро отбоярился от разговора и собирался убрать телефон в карман, Светка вдруг задержала мою руку.

— У тебя собачка на экране? Серёжка, как это мило.

Да, я не из тех, кто украшает экран телефона логотипом любимой команды, портретом знаменитого певца или, того хуже, полуобнаженкой. До собачки у меня долгое время стоял жираф, и мне было жаль с ним про­щаться.

— Серёжка, ты вообще такой милый.

— Стараюсь, — вздохнул я, не переставая прижимать к себе Светку.

Я знал, что эта нежность непременно куда-то заведет: ее было слишком много, и она била и пузырилась, как только что открытое теплое шампанское. Опять алкогольные аналогии! Да! Но не напрашивалось никаких других. Запах молока мне, увы, кажется пресным.

Уже стемнело, когда мы снова пошли в магазин. Светка допила свое пиво и захотела еще. Мы, не сговариваясь, перестали проверять время. Как будто только и ждали того, чтобы развести руками тогда, когда метрополитен до утра закроет стеклянные двери и можно будет не считать проклятые минуты.

Возле магазина, буквально через дверь, я вдруг заметил открытый бар. При свете дня он казался мне обыкновенной забегаловкой. Предложить Светке пойти туда, тем самым декларируя мое желание опоздать на метро? Нормально ли это по отношению к Светке? Да! В любви мы эгоисты, и самым лживым рассказом о любви я и по сей день считаю купринский «Гранатовый браслет». Самый лживый рассказ, написанный по мотивам реальных событий. Забавная штука эта литература.

Она согласилась сразу. Мы прошли в пустой, скупо освещенный зал. Я тоже заказал себе пива. Как писал мэтр, «пропадать, так с музой»!

Ах, как сладко было говорить с ней о стихах. Я изголодался по этим разговорам — мне было просто не с кем поболтать об этом, Светка же понимала стихи каким-то шестым чувством, как немузыкальный человек с хорошим слухом, который слышит фальшивую ноту просто потому, что она режет ему ухо. И пусть ей нравились мрачные, остро-алкогольные стихи Терентьева и занудный, многоумный Бродский, она вполне уверенно отстаивала свою позицию. Спор с ней был увлекательным делом.

— Вот, послушай! — предлагала она, и доставала телефон. — «Хорошо бы вина и в кино, одному это пресно, земно. Облака, я беру два билета, о, невидимый спутник поэта, отчего не смешно».

Она читала тихим, четким голосом, по-челябински глотая гласные, почему-то торопливо, бегло, как будто ее могли застать за таким странным занятием какие-нибудь знакомые люди.

Стихи были хорошие, и я повторял: «Облака, я беру два билета».

Потом мы взяли еще пива. Потом еще. А потом сонный бармен сообщил, что они закрываются.

В пластиковых бокалах еще оставалось пиво. Мы вышли на улицу и уселись на первую попавшуюся лавочку. Поверх домов, на небе уже ощущалась проливающаяся в темную синь серая краска востока. Даже ранние дворники пока еще досматривали свои предрабочие сны на родном языке.

— Спать не хочешь? — спросил я.

— Да нет пока, — бойко отвечала Светка. — Холодно только. Жаль, ключей от коммуналки нет.

Я опять обнял ее, желая согреть. Забрался ладонью ей под куртку, нащупав мягкий бок, приподнял водолазку. И, все уже поняв или просто повинуясь желанию, она расстегнула пуговицу джинсов.

Это был очень странный секс. Моей руке было тесно. После я облизал пальцы.

Впервые в этом году я почувствовал, что прохладный воздух пахнул сиренью.

— Серёженька, — льнула ко мне ласковая Светка.

Я чувствовал себя застрявшим в трубе, где ползти вперед — страшно, а назад уже невозможно.

Как говорила жена моего приятеля, «это трагедия».

Когда совсем рассвело, мы вызвали такси, и в его тепле Светку развезло.

Такими пустыми я проспектов не видел очень давно.

Пролетел Московский — как взлетная полоса в аэропорту, уютная Лиговка, чопорный Литейный. И перед нами возникла преграда.

— Еще питнацать минут, — напирая на несуществующую «и», сообщил нерусский водитель.

Я и забыл про разводные мосты — в последние годы было не до романтики.

Одна половинка Литейного моста чернела, как стена, на фоне рассветного ленивого неба.

Светка притихла — я обнимал ее, она согрелась и притихла.

«Почему все так и почему мы здесь? — спрашивал себя я, глядя в черную стену моста. — Как это могло произойти? Мы — это неверная жена и неверный муж. Два неверных человека. А главное — как быть дальше, если, даже отпуская ее домой, я испытываю тошноту?»

Я уперся в черную стену.

Теперь я узнал, что такое двойной цугцванг, на практике, хотя и терпеть не могу шахматы.

Мы подъезжали к Светкиному дому, и она попросила высадить нас за квартал. Расплатившись, мы снова вылезли в зябкое, безлюдное утро.

— Пойдем к Сафе! — потребовала Светка.

Про Сафу я уже знал. Человек с таким именем был продавцом ночника, который Светка повадилась посещать после того, как в обычных магазинах продажа алкоголя заканчивалась до утра.

И возражать Светке было бесполезно. Это я знал по себе.

Через несколько минут бородатый воин джихада, смешно смотревшийся за прилавком, выдавал Светке требуемый алкоголь.

Мы разместились на лавочках за ее домом.

— Муж-то не выйдет тебя искать?

— Да пошел он. — И Светка коротко назвала всем известный короткий и точный адрес.

— Так, на утро я купила. Сигареты тоже, — пыталась сосредоточиться Светка, хлопая себя по карманам и потрясая рюкзачком.

— Что будешь делать, когда проснешься?

— На кладбище гулять пойду. Давай поцелуемся?

Теперь я ехал в такси к себе домой. Капкан захлопнулся, и я попал в него целиком. Жена даже не позвонила узнать, куда я пропал. Хотя чего узнавать — она и так знала.