***

И вот настала суббота. Молчаливый завтрак. Минимальные сборы. Услышав «Феня, на дачу!», собака вылезла из-под дивана и медленно зашевелила потерявшим пышность хвостом. Я поднял ее одной рукой, невесомую уже наполовину, и аккуратно опустил в сумку. Поехали, Фенька.

В электричке Лена читала. Я делал вид, что занимаюсь тем же самым. Феня дремала у меня на коленях, и я чувствовал исходящее от нее больное тепло. Мысли крутились в голове, словно грязные тряпки в стиральной машине. Какая уж тут книга!

Я украдкой, оторвавшись от малопонятных строк, поглядывал то на Феню, то на жену, и если с Феней все было, увы, понятно, то Лена, углубившись в чтение, казалась почти безмятежной. Неужели она не видит, что происходит? Неужели она не слышит мощный гул океанских волн, которые вот-вот смоют нашу покосившуюся лачугу? Когда я подозревал в ней такую бесчувственность, я тоже лгал, но на этот раз уже себе, и от этой лжи барабан стиральной машины увеличивал скорость. Все мелькало, а я растерянно смотрел на это и никак не мог остановить барабан.

Нет, Лена из тех, кто пройдет сквозь волны, только лишь отряхнув рукав от попавших на него капель. Или я ошибаюсь?

Мы вышли из поезда, и я поставил Феню на землю. Феня фыркнула, отряхнулась и неторопливо засеменила знакомой ей дорогой, то и дело нюхая что-то на пыльной обочине. Жена догнала ее и пристегнула ей поводок.

Я шел чуть сзади и смотрел туда, где дорожка исчезает в соснах, обшаривал глазами их оранжевые стволы и нестройный график верхушек. Выше было спокойное и голубое. Хоть здесь спокойное и голубое. И воздух. Воздух был свеж, как первая любовь, узнанная мною в семнадцать лет.

А ведь так мы ходили каждую весну — десять лет подряд! Феня гоняла ворон, лая до звона в ушах и припадая на передние лапы, жена доверчиво вышагивала рядом со мной. Ну и сын, которому сейчас не до нас! А сегодня я проделывал этот привычный путь один — Феня и Лена были уже за какой-то гранью, каждая за своей.

Феня отворотила морду от чашки с предложенной ей водой. Это было плохо. Врач, ветеринар, сказал нам, что с ее болезнью Феня должна много пить. Пока еще она пила, но уже не много. Жена спросила меня, что делать, и я ответил:

— Оставь. Захочет — попьет. — Сказано было не жестоко, а обреченно, и чуткая жена и тут все поняла, как обычно не комментируя услышанное.

Для начала надо было растопить печь.

К обеду дела по перезапуску дачи на лето закончились. Жена предложила дойти до озера. Почему бы и нет!

В хлопотах невидимый лед между нами немного растаял. Мы медленно разгоняли температуру общения, которая достигла плюсовых величин. Мы шли по дороге с черными дырками луж, вдоль дачных участков, каждый из которых был хорошо знаком, я говорил:

— Мне кажется, что в сорок пять надо что-то менять. Профессию. Место жительства.

Я не помню, как мы вырулили на этот разговор, но мне хотелось как-то сказать Лене о моем состоянии, не вмешивая, конечно, никаких посторонних женщин. И при этом мне снова показалось, что жена чувствует направление разговора.

— Тебе же не сорок пять, — поддразнила она.

— Через год! А что я за этот год сделаю? Что поменяю? Профессию? Так я вроде не хочу ее менять! Место жительства тоже не хочу! Разве что влюбиться в двадцатилетнюю оторву! — Я деревянно усмехнулся.

— Все вы хотите влюбиться в двадцатилетнюю оторву, — парировала жена, и я уже не знал, какой процент шутки в этих ее словах.

— Понимаешь, Лена, ну уже ничего не хочется! Дима вырос. Я ему вроде бы больше и не нужен! Стимула нет.

— Во-первых, ты ему очень нужен, — здраво рассуждала жена. — А во-вторых, какие тебе нужны стимулы?

— Ну конечно, деньги и женщины!

— Мелко, — серьезно отозвалась Лена.

— Ну хоть как-то, — продолжал шутить я, уже понимая, зачем завел весь этот разговор.

Тогда я в последний раз хотел того, чтобы жена бросилась мне на шею, сказала бы никогда не произносимое ею «люблю», сделала бы хоть что-нибудь вопреки рассудку. Но вместо этого жена произнесла:

— Скучно!

— Пожалуй, — завял я, и мы замолчали.

По крутому склону, заросшему молодой рябиной и усыпанному бобровыми опилками, мы спустились к темной неподвижной воде. Я вдруг подумал о том, что неплохо было бы, чтобы жена взяла меня за руку. И тут же осекся, понимая, что за руку мог бы взять ее я, но не сделаю этого.

Все Ленины действия были хорошо продуманы и не подчинены порывам. Если бы мы, например, поругались в конфетно-букетный период, а ночью раздался бы звонок в дверь моей квартиры, я бы больше поверил в то, что ко мне явилась покойная прабабка, нежели охваченная чувствами и легким безумием Лена.

Внизу, у самого берега, ощутимо тянуло холодом. Под ногами лежали подгнившие прошлогодние листья. Хотелось кричать.

Подошла Феня и тихонько села у моей ноги. Так она делала тогда, когда утомлялась.

На обратном пути Феню стошнило.

— Серёга, она, наверное, устала. Да, моя хорошая? Ну, иди на ручки.

Жена приподняла Феню одной рукой и усадила ее к себе на грудь. Феня глотала слюну и пригибала голову.

У меня больше не было сил. Бедная Феня. Бедная Лена. Пусть будет только голубое небо. И хотелось кричать.