***

С утра Светка написала мне, что сегодня придет на Дворцовую. Я вернул ей в ответном письме: «Жду» — и несколько собачек-сердечек.

Мне пелось.

Пелось и маю. Погода наконец вынудила горожан оставить дома надоевшие куртки и достать уже позабытые за зиму солнечные очки.

Бриться я не стал, трехдневная щетина, по моим расчетам, очень шла к прическе, что я сделал накануне — обрил голову, оставив только недлинный, вполне индейский ирокез. Обдал себя туалетной водой. Я хотел соответствовать красивой Светке.

Выйдя на улицу пораньше, я улыбался. Даже светился, как пыльная, но вполне рабочая лампа. И в эти минуты все было хорошо — невзирая на ложь, на болезнь Фени, на то, что плохо будет уже тогда, когда я вернусь.

И в субботу вагон метро был полупустым, я сидел, наслаждаясь предвкушением короткого, часового счастья. Счастьем хорошо выполненной работы, результатом которой стала хорошая книга. Счастьем выступить с этой хорошей книгой на главной площади города, пусть и перед двумя десятками зрителей. Счастьем, которое без Светки было бы неполным. И когда в кармане запищал телефон, сигналя о сообщении, я вздрогнул. До того момента, как я заполучу Светку в свои зрители, мне не надо было никаких сообщений.

«Я не приду. Ругаемся», — коротко и отчаянно. Спустя несколько секунд подкатил тошнотворный прилив адреналина, как если бы я сидел на ветке и она вдруг хрустнула подо мной. В вагоне померк свет — так мне показалось. И я представил ее, в футболке с короткими рукавами, с ее худыми руками, ее мужа, которого я знал по фото, тоже худосочного, чернявого человека, представил словесную дуэль между ними, где Светка обреченно проигрывает своему мужчине. Нарисованная картина, похожая на залапанную жирными пальцами черно-белую фотку, казалась чересчур живой и отвратительной. И мое выступление внезапно обнулилось.

Я вышел на «Техноложке», чтобы пересесть на другую линию. Я сделался так возвышенно-несчастен, что весь мир, казалось, был у меня за спиной, невзирая на копеечную стоимость несчастья.

«Я не приду. Ругаемся», — одинаково колотилось в моей голове, и лезла и лезла черно-белая, жирная фотография, когда я шел по Невскому к Дворцовой.

«Я не при…» — зазвонил телефон. И я, клянусь, ждал этого звонка и знал, что это звонит Светка.

— Привет, — хмуро прозвучало в трубке — Я приеду. Где тебя там искать?

И все опять встало на свои места, на те места, на которых это «все» было утром. Книжная ярмарка напоминала детский аттракцион с надувными батутами и па­латками с сахарной ватой, разве что народу на этом аттракционе было намного меньше. Приосанившись, ходили какие-то дамы в широкополых шляпах, похожие на самок индюка. Туда-сюда сновали жидкие стайки молодежи с сумками на плечах. Что-то жевал у палатки со снедью полный, густоволосатый человек и его спутница, при этом человек, раз за разом залезая лапой себе в потайной карман куртки, доставал флягу и, наклонившись, но при этом запрокинув голову, вставлял горлышко в бороду. В общем, понятно. И уже разочаровавшись во всем этом, я встретил Вику.

Вика, которую я видел раз пятый в жизни, тем не менее сыграла в этой жизни большую роль доброго ангела. Она была знакомая знакомого, прочитавшая каким-то образом мою первую книжку, вышедшую убогим тиражом в сто единиц. Мы заобщались в соцсетях. Когда была готова следующая, сырая, в рукописи, Вика попросила меня ее прислать, и я с радостью согласился. Можно и нужно обкатывать невышедшие книги на своих знакомых, при том условии, что никогда не нужно их предлагать самому. Добрый ангел Вика, не будучи еще таковой, прочла рукопись удивительно быстро и быстро же написала мне ответ: «Сергей, это хорошая книга. Ее ждет большое будущее». Ее предположения оправдались. Книга попала в лонг-лист жирной литературной премии, где если мне и не досталось денег, то чуточку славы я все-таки ухватил. Пил херес в ГУМе с представителями цвета русской современной литературы. С тех пор каждую следующую рукопись, видимо, в надежде на дармовой херес, я присылал Вике. И мой добрый ангел никогда не ошибался.

— Серёга! Я к тебе! На первую презентацию прийти не смогла, зато вот сейчас вырвалась! Ну как ты? Еще выше стал.

— Похудел, — скокетничал я, хотя это была чистая правда.

Вика широко улыбалась. За ней мне было не угнаться.

— Ну ты как? Молодец, все пишешь!

— Влюбился, — потупил я взгляд. А что мне было сказать? Сказал как есть!

— Ну вы без этого никуда! Серьезно?

— У меня всегда серьезно, — серьезно ответил я.

— Да ладно! У тебя же жена!

— Жена.

— Ладно. Главное — детишек не наделайте!

— Это нет, — испугался я и только через несколько мгновений проанализировал природу своего испуга.

Я представил Светкины внутренности. Не что-то конкретное — печень там или сердце, — а как будто бы Светка — сосуд, стенки которого впитывают вливаемый алкоголь. И если внешне Светка выглядит молодо и даже здорово, то вот выдыхаемый ею по утрам воздух отчаянно пахнет табаком и сивухой. Какие дети? Тем более тот единственный раз, там, в коммуналке, я был привычно осторожен.

Вика продолжала говорить что-то еще, а я вдруг увидел Светку. Она тоже заметила меня и двинулась в мою сторону.

— Вот, — я протянул руку в Светкину сторону, — это Света.

Светка приблизилась, и я представил Вику.

Я досадовал на Светкину внешность. Загримированное лицо было какого-то неестественно бледного цвета, хотя я и понимал, что это из-за синяка. Но и во всем остальном — в походке, осанке — было что-то чужое, как будто бы Светка ошиблась мероприятием. Исчезла независимость, которая мне в ней так нравилась. Ну что ж.

— Пошли, — говорю Светке, — кофе выпьем.

И мы двинулись в сторону кофейни.

— Рассказывай, — пытал я ее, когда картонный стаканчик утвердился в моей руке и я закурил.

— А, — обреченно махнула рукой Светка. — Чего рассказывать? Орали друг на друга.

Мы помолчали.

— Ну как, чувствуешь себя звездой?

— Ага! Свечусь и излучаю энергию!

— Я вижу, — усмехнулась она. — Серёжа, мне так плохо!

Я не знал, отчего ей плохо и что ей сказать в утешение, но она выручила меня сама.

— Я сегодня всю ночь кроссовки заказчику рисовала. Сегодня утром сдавать надо было. Ну я выпивала по чуть-чуть, чтоб не уснуть.

«Бедная…» — подумал я и не сказал ей об этом. Опять в голове нарисовался образ Светки-сосуда. Дети!

— Думала, сегодня отходняк страшный будет, но вроде ничего. Хотя плохо.

— Кроссовки-то отдала? — дежурно и фальшиво спросил я. Взять бы ее, дуру, в охапку и увезти куда-нибудь подальше.

— Ну. На другой конец города ездила. — Она глотнула кофе и тоже прижгла сигарету. — Потом вернулась, и началось.

— Из-за чего?

— Из-за тебя! — усмехнулась она. — Я ему сказала, что к тебе на презентацию поеду.

— Нормально!

— Да нечего мне было выдумывать.

— Ну и?

— Ну что?! Он, естественно: «Ты никуда не поедешь». Ругались потом, я заплакала. Куда я заплаканная поеду? Тебе написала. А потом плюнула. Накрасилась и поехала. Я ничего? — вдруг спросила она.

— Хороша, — солгал я. Попробуй скажи женщине иначе.

Времени до моего выступления оставалось достаточно. Мы пошлялись по книжным прилавкам, где на сами книги я смотрел невнимательно, опасаясь того, что Светке станет скучно. Потом зашли на выступление мэтра, которое как раз заканчивалось. Я опять ничего не слушал, то и дело озираясь на Светку, по лицу которой было ничего не понятно. Словно бы она сама не знала, что чувствует. Мы скоро ушли.

Шатер «Е», где мне предстояло развлекать зрителей, был полон, наверное, на четверть, что было уже хорошо. Светка заняла место с краешку, а я поднялся на трибуну.

Вежливые зрители смотрели на меня с молчаливой готовностью. Я потрогал микрофон. На щелчки микрофон не реагировал. Я молча сидел, чувствуя себя голым. Тут подошла ведущая, и все встало на свои места.

Говорить я любил и люблю. Теперь же, в присутствии Светки, на меня вообще напало красноречие. Я представлял, что рассказываю ей, хотя половину того, что я рассказывал, Светка уже слышала.

— Сергей, ну а что же такое русская хтонь? — с коварной улыбкой спросила меня ведущая.

Я посмотрел на Светку. Вот она — моя русская, уральская хтонь, с большими болотными глазами и рыжиной. Ломкая льдинка и пожар одновременно. И я сказал:

— Это тоска. Тоска, которая возникает из ничего.

«Как Светка», — подумал я, но продолжал другое:

— Тоска, возникающая оттого, что есть мир. Есть люди. И они грустные. — Я помолчал, смакуя трагическую паузу, и обрушил на зрителей тяжелый, усиленный микрофоном вздох. — Как от нее лечиться, я не знаю.

Зрители понимающе закивали.

— Вот, — продолжал я, зная, что в этом месте нужна улыбка. — Пытался лечиться алкоголем, заработал инсульт.

Зрители опять понимающе закивали.

— Наверное, любовью! Ну а чем еще?

И снова зрители. К тому же еще и заулыбались!

А я все поглядывал на Светку. Вот она — моя русская, уральская хтонь, тоска, возникающая из ничего. Мой ответ на вопрос о том, как усложнить жизнь женатого человека.

После выступления я щедро раздал три или четыре автографа. Женщина, представившаяся сотрудником библиотеки, пригласила меня в Архангельск. Вот вроде и все.

Подошла Светка.

— Ну молодец!

— Я звезда?

— Ну еще бы.

С Дворцовой мы шли под ручку. Я предложил Светке немного погулять, но телефон отвратительным стаккато заиграл в рюкзаке.

— Я догоню, — пробормотала Светка, глядя на экран.

Сейчас произнесет: «Я вытряхиваюсь». Ах да, не тот случай.

— Пойдем пройдемся, — повторил я предложение, когда она поравнялась со мной снова.

— Только недолго.

Мы свернули на Мойку и шли вдоль ее медленной воды. Я хотел показать ей дом, где жили мои родственники, ставшие героями моего лучшего пока рассказа.

— Вот, смотри! Видишь первый этаж — вот там все и происходило.

Мы глядели во двор через решетчатые черные во­рота.

Интересно ли все это было Светке? Наверное, нет.

Все родственники той истории умерли.

Я делал что-то не то.

— Серёжа, мы идем на метро?

— Давай еще крючок сделаем.

— Я Мишке сказала, что я еду домой.

Ах, вот в чем дело.

И я засуетился, заторопился, чтобы Светке не досталось от ее мужа, захромал чуточку быстрее. При расставании мы глубоко поцеловались.

— Ну беги, — подтолкнул ее я.

— Я позвоню, — шепнула она. И пошла вдоль платформы, закинув за спину рюкзак и гордо вытянув голову. Походка ее опять приобрела независимость.