***

Такси мы поймали легко. Недолго ехали по ярко освещенному ночью проспекту, потом свернули на тихие улицы возле Фонтанки.

— Серёжа, нам надо купить алкоголя, — со знанием дела сообщила Светка, когда мы, расплатившись, вывалились из автомобиля.

И я, конечно, согласился, совершенно не представляя, где можно купить алкоголь в такое время.

Улица была узкая, пустая, по обеим ее сторонам плечом к плечу, как солдаты какого-нибудь канувшего в прошлое Семёновского полка, несли службу красивые старые дома. Пятна фонарей, мокрый асфальт и черные, кротовьи норы арок.

— Вот в этом доме моя коммуналка, а нам туда. Тут есть ночник — попробуем договориться.

Я выпил не так уж много, но весь день ничего не ел, водка была единственным питанием, а после инсульта я вообще стал быстро пьянеть.

Мы снова шли обнявшись. Нет, не так — левой ру­кой я обнимал ее маленькие плечи, а она просунула свою лапку мне под куртку в районе поясницы. Полноценно обняться мы не могли — мешала огромная разница в росте.

Поддерживая друг друга, мы спустились в подвал, над которым ядовито сияла надпись «24 часа». Мы были так пьяны, что алкоголь нам продали без вопросов, и Светка опять со знанием дела купила две бутылки сразу.

— На утро!

И мы двинулись в обратный путь.

— Знаешь, почему так произошло? Это из-за «Капибары…».

— Почему? — А ведь я понимал почему. Эта дурацкая, наигранная наивность — отвратительная черта моего характера, вредящая в первую очередь мне самому.

— Она у тебя такая чувственная, эта книга.

— Я и сам чувственный, — усмехнулся я.

— Очень, — доверчиво пробормотала она и покрепче обняла мою поясницу.

— Когда я читала, как твой герой занимается сексом, я представляла, что это ты.

— Я не мой герой.

— Я знаю. Но это происходит невольно.

— Всегда так, — проворчал я, эти параллели еще принесут мне в будущем дурную славу.

Светка приставила ключик к домофону, и мы вошли в парадную. Тут же — прямо у двери — стояла инвалидная коляска.

— Может, поедем? — предложил я.

— Далеко не уедешь, а нам на последний этаж.

На этаже втором логичным продолжением антуража стоял стул с прорезанным в середине сиденья отверстием. Я засмеялся.

Мы медленно взбирались на пятый этаж. Я держался за стенку, которая была слева от меня. Перила, которые были справа, оказались бесполезны для больной руки.

Между этажами нас приветствовали одинаковые низкие подоконники с облупленной краской, открытым для курения окном и банкой, в той или иной степени заполненной окурками.

— Покурим? — Уральский говорок Светки съел букву «о», получилось «пкурим».

— Дай и мне сигарету! — попросил я.

— Серёжа, не надо.

— Дай!

В открытом окне был виден колодец двора. В похожем колодце, недалеко отсюда, я очнулся, выпрыгнув с третьего этажа дома любимой тогда девушки. Мне было двадцать лет. Из четырех конечностей сломал три. Чудом уцелела правая рука, которая станет увечной позже. Жизнь.

Курилось хорошо. Со Светкой все было хорошо — о том, что наступит утро, я старался не думать, и это тоже неудобная черта моего характера.

— Хочешь, я расскажу тебе одну хтонь?

— А если я скажу «не хочу», ничего не изменится?

— Наверное, мне надо тебе рассказать. В двадцать семь лет я очень хотела ребенка. Я была готова стать матерью. А муж не захотел — он сказал так: «Вам бы только отрожаться».

Меня передернуло. Скажи я такое жене. Моему скудному уму это было непостижимо — сказать такое этой худенькой девочке с рыжими волосами и огромными глазами.

— Чудовищно, — пробормотал я, но она не стала ничего комментировать.

Образ ее мужа-друга рисовался мне омерзительным. Знал бы я тогда, сколько чудных подробностей добавится к нарисованному мною образу.

Прокуренными, в засохшей краске пальчиками она затушила окурок о край банки. Выбросил сигарету и я.

— Только тихо!

За обшарпанной, залапанной многими руками дверью мне открылся длинный коридор коммунальной квартиры. В коридоре горел тусклый свет.

— Тс-с! Проходи.

Она отомкнула ключом замок своей комнаты, и мы попали внутрь Светкиной комнаты.

— Света нет, — сообщила она.

Не было также ничего другого, кроме огромного древнего шкафа, хранящего скелеты прошлых владельцев, металлического стула, маленького ящика-холодильника и коробки из-под него, валяющейся на полу. Сам пол был в какой-то белой субстанции — мелу или известке. Какое-то минимальное освещение шло с улицы.

— Миленько, — сказал я ей.

— Я тебя предупреждала, — хихикнула она.

Я поднял с пола картонку, отряхнул ее и положил в угол.

— Будем сидеть здесь.

— Давай.

Верхнюю одежду мы побросали на крышку ящика-холодильника, достали бутылку из ее рюкзака, приспособили банку из-под краски, обнаружившуюся в шкафу, под пепельничку, и сели на картонку бок о бок.

Я увидел себя как будто со стороны, мужчину сорока трех лет, сидящего на картонке в грязной коммунальной комнате с девочкой тридцати четырех, у которой до сих пор спрашивают паспорт при покупке сигарет. Между нами — бутылка водки. И уже нет никакой пропасти.

— Классная комната, правда? — Светка почему-то шептала, хотя можно было спокойно говорить в полный голос.

— Очень!

— Я серьезно, ее отремонтировать, сдать. Место хорошее. Я когда приехала ее смотреть, меня повели в ванную. Свет включили — а там тараканы врассыпную бросились. Риелторша мне говорит: «Не переживайте, они сюда попить приходят».

— То есть если бы они приходили за чем-нибудь другим, то стоило бы переживать?

Мы рассмеялись.

— Иди ко мне. — Я обнял ее и притянул к себе.

Через минуту она уже ерзала на попе, стаскивая джинсы. При этом опрокинула бутылку водки. Та, к счастью, была закрыта.

Потом мы возились на картонке, и Светка очень шумела. Она тоже была чувственная, эта девочка с огромными глазами. А потом, натерев бедро о паркет, я ласкал ее пальцами.

Мы опять сидели нагие, в темноте, в своем углу на картонке, и курили. Наша совместная попытка доставить друг другу удовольствие ни к чему не привела — мы были слишком пьяны. К тому же Светка очень шумела, что не могло не быть замечено соседями в их коммунальной скученности и при наличии достаточно условных стен.

— Серёжа, как ты это делаешь пальцами? — прозвучал ее вопрос в потрескивающей от горячих затяжек темноте. — Раньше мне никто так не делал.

— Много было тех, кто так не делал? — спросил я с интересом, хотя ответ меня не волновал. Трое так трое. Тридцать — пусть будет тридцать.

— Больше, чем ты думаешь.

Васильковое поле.

Мы по очереди глотнули из бутылки, до этого катавшейся у наших ног. Запивать было нечем, я скривился.

Тогда я знал, что на этом ничего не закончится, знал точно, чувствовал нутром, она же после признавалась, что просто хотела провести со мной ночь. Магическое влияние литературы.

— Может, поспим? — предложила Светка, и я был с ней согласен. Хотя я знал, как только она уснет, я буду бояться утра.

Я принес свою кожаную куртку, на спине которой был нарисован советский самолет И-16, она бросила рядом свое пальто, и мы неудобно устроились на картонке, обнявшись. Моя куртка смогла укрыть нас двоих, такой маленькой была Светка. Ее волосатое пальтецо мы подложили под головы.

Засыпая, я понимал, что так безумно и стремительно в моей жизни уже не будет никогда.