***

Согласно ожиданиям, утро пришло тяжелое. Во сне мы оба разметались, с благодатной картонки я съехал на пол. Болело бедро. Я нащупал рукой сигареты, кое-как встал, сел на подоконник и закурил.

За окном, выходившим на улицу, клубился апрель. Было солнечно, и дома в солнечном свете как будто бы полиняли. Я открыл окно. За ночь подсох асфальт, на улице появились автомобили, а где-то рядом, может быть, на крыше, бормотали голуби.

Светка еще спала — во сне я каким-то невероятным образом отдал всю куртку ей. Она лежала на спине, приоткрыв рот, куртка косо закрывала ее грудь и живот, дальше все ее женское было напоказ. Ее бедро, а, как я увидел позже, икру и ягодицу украшало еще несколько шрамов, таких, будто Светка втыкала в себя острое, что впоследствии подтвердилось. И несмотря на все, в этой взрослой женщине, спящей душным хмельным сном, было столько трогательного и детского, что внутри меня снова обдала волна жалостливого участия к этой девочке. Она была цветком, поникшим под жестокими ударами ночного ливня, который с его, ливня, окончанием вновь поднимет свою нежную головку.

Светка лежала на спине, а я чувствовал, какими тревожными толчками сейчас бьется ее маленькое сердце.

Словно услышав мои мысли, она зашевелилась. Сделала несколько судорожных глотков и произнесла сонным голосом:

— Серёжа. Принеси водички.

— В чем? — логично спросил ее я.

— А где у нас водка?

— В рюкзаке.

Она резко села на нашей постели-картонке, груди оформились и закачались. Длинные волосы ее были спутаны.

Потом, вскочив, сделала несколько шагов к рюкзаку, стуча пятками по паркету. Сзади она выглядела как мальчик-подросток, темная линия разделяла таз на две тощие ягодицы. Сдвинув молнию рюкзака, Светка достала бутылку, хрустнула пробкой.

Шумно выдохнув и скривившись, она проглотила наше лекарство и передала бутылку мне.

Я занюхал водку Светкиными волосами. Страх утра отодвинулся на какое-то время.

Светка, кое-как завернувшись в полотенце, вышла в уборную, и я вдруг почувствовал тревогу и отвращение. В окно бил жизнеутверждающий и при этом раздражавший свет. Перепачканный известкой пол украшал бомжеватый натюрморт: банка с окурками и картонка с брошенной на ней курткой. Невдалеке стояли мои военные ботинки сорок седьмого размера. В солнечном луче, объемный и осязаемый, медленно плавал дым. И еще руки — когда я курил, я это почувствовал — они пахли Светкой. Пахли незнакомо — понятно, что к запаху жены я давно привык, а ее, Светки, запах был совсем иной. Запах хвойного леса никогда не перепутаешь с запахом лиственного. Так и тут.

С помощью еще одного глотка и сигареты я отодвинул утренний страх дальше.

Вернувшись, она аккуратно повесила полотенце на стул и, сев рядом со мной, закурила. Наше бесстыдство казалось мне естественным. Я погладил ее коленку. Коленная чашечка ее была чуть больше пятирублевой монеты. Сквозь головную боль во мне шевельнулось природное.

Заметив это, она приподняла брови.

— Башка трещит, — оправдался я.

— Да я же не настаиваю.

— Но и не против? — уточнил я.

— Ну конечно, не против, — ответила Светка без улыбки.

Я выкинул окурок в окно. Протянул руку и обнял ее за шею.

— Нас видно, — шепнула Светка.

— Пусть смотрят.

Я наблюдал темные и одинаковые окна дома напротив, Светкину тощую спину с бугорками позвонков и спутанную рыжину волос на плечах и затылке.

Светка утерла меня туалетной бумагой и бросила липкие комочки на пол, обогатив палитру бомжеватого натюрморта.

Надо было отдышаться, к тому же дрожали ноги, и мы снова переместились на картонку.

— У меня так давно не было секса, спасибо тебе, — тихо и грустно говорила она. — Я тебе сейчас расскажу: однажды мы с мужем были в гостях у его друга. Напились, естественно. А я, когда собиралась в гости, себе плечи блестками намазала — в платье была с голыми плечами. Ну, короче, мы напились — и я уснула. Ну и друг, при муже, снял с меня трусики. Потом Мишка винил во всем меня и эти блестки. Ох, Серёжа.

Я был несколько озадачен. Мне казалось, что в силу возраста и определенного опыта я могу пугать ее такими вот историями, а не наоборот. Портрет мужа ужасал. К тому же дураку понятно, что в случившемся надо винить мужа, а не Светку.

— Да-а, — неопределенно произнес я. — Он вообще нормальный?

— Он? Нет, — отрезала она.

— Нет?

— Ну а как. Бухает, меня и не хочет. Первое время секс был, даже много, а потом реже и реже. Последнее время я уже думала о том, что в моей жизни секс закончился. Хотя я еще молодая баба.

— Боже мой, — произнес я, подвинув даже свой воинственный атеизм.

Однажды, еще зимой, мы с ней отправились из студии в магазин купить чего-нибудь перекусить. Шли навстречу метели, втянув головы в плечи. Светка рассказывала:

— У меня нет подруг — здесь, в студии, подруг завести невозможно. Да, привыкаешь к некоторым девочкам, ну пива попьешь раз-другой. А потом они через три-четыре месяца выпускаются — и все! Нет подруг — только одна Витка.

— Что за Витка? — спросил я, чтобы заполнить паузу.

— Витка? Да мы с ней подружки с восемнадцати лет. Я только в Питер приехала. Мы одну комнату в коммуналке снимали. Денег не было совсем. Я всех ее мужиков знала, она — моих. Понятно — в одной комнате. То я делаю вид, что сплю, то она. Сейчас она вебкамщицей работает. С ее талантами. Правда, у нее такая задница — ух!

Даже тогда мне казалось, что это слишком. Слишком многое в жизни Светки было связано с сексом — хотя тогда она рассказывала это по касательной. Теперь же от васильковой синевы некуда было спрятать глаза. Сколько чувственности в этой невесомой, печальной девочке. Я не мог, не имел ни права, ни желания ее упрекать — я видел в ней свое отражение.

— Видишь, как я тебе открылась, — продолжала Светка спокойно, прикуривая от моей сигареты. — Догадываешься, что он все еще бухает?

В контексте всего вышеперечисленного это было уже как маленький довесок.

— Понятное дело. А дальше? — подталкивал ее я. Мне хотелось расставить все точки над ее заветными тайнами, осознать их и дальше читать Светку с чистого листа, не глядя в ее сумасшедшее прошлое.

— А? Ну вот: когда я от первого мужа ушла, мы с Мишкой жили на «Старухе» у его родителей. Потом мне это надоело, две хозяйки в одной квартире — это перебор. Сняли на Уделке. И Мишка как забухал. Каким-то бомжом сделался. Я тогда уходить собиралась. Сказала ему об этом. И Мишка одумался! Привел себя в порядок, с алкашкой подвязал. Спать с кем попало перестал.

— Изменял?

— А то!

— И как тебе?

— Не знаю. Я ему тоже по пьяни несколько раз изменяла, — просто продолжала Светка. — Потом приходила — плакалась. Он вроде прощал. Квиты.

— Квиты, — эхом отозвался я. Казалось, что по-настоящему ее никто никогда не любил, бедную Светку.

— Подожди-ка, я тебя никогда не спрашивал, а с пер­вым-то мужем что случилось?

— С Ромкой-то? У него болела нога, давно болела, начала болеть, когда мы еще вместе жили. А потом больше, больше. Он к врачу не ходил. Ну и вот — началась гангрена. Ему соседи скорую вызвали, все думали, что ногу отрежут. А он в реанимации умер.

— Пил?

— Пил. Но в последнее время вроде бы завязал, на денежную работу устроился. Я за него замуж в девятнадцать лет выскочила — он тогда сессионным гитаристом подрабатывал.

— Хорошо играл? — зачем-то спросил я. Сложно представить сессионного гитариста, играющего кое-как.

— Хорошо. Я им гордилась, когда на концертах он соло минуть на пять запиливал, а девки визжали от восторга.

— А чего разбежались?

— Он сам из Красноярска был — ни работы толковой, ни жилья. А я тогда на кладбище работала — гравировщицей портретов.

— Это что-то новенькое!

Светка затушила сигарету о край банки.

— А я тебе не говорила? Портреты выбивала на камне. Целый год, наверное.

— А кто научил?

— Сама научилась. Я же из Челябинска девочка — мне тогда любая работа была по плечу, в двадцать лет. Нашла объявление и пошла работать. Там такие металлические прутики и молоточек. Самая главная проблема в том, что ничего не исправить.

— Нормально на кладбище-то?

— Да по-разному. Одна баба памятник сыну заказала, принесла фотку — тогда еще старые фотки были на пленочный фотоаппарат. Он там где-то в кустах и с пивом. Я кое-как сделала, а она мне и говорит: у него взгляд какой-то не такой был. А как там увидеть этот взгляд — на мутной фотке? А ничего ведь не скажешь — у нее горе! Студия тогда находкой оказалась.

— Первый муж, — напомнил ей я.

Осторожно отодвинув Светку от себя, я приподнялся, взял свою куртку и, снова садясь, набросил ее нам обоим на плечи. Из окна тянуло прохладой. Вот к чему я пришел в свои сорок три — голый и в куртке.

— Я зарабатывала нормально, а он целыми днями, если не репетировал, за компом сидел и водку пил потихоньку. Я приходила с работы, туда-сюда, поужинаю, собираюсь спать. А он играл в стрелялки до утра — потом ложился, когда мне через час вставать, и начинал приставать. Пока я просыпаюсь, он уже свое дело сделал и храпит. Я и ушла.

— Немудрено!

— Он потом, когда понял, что я ухожу, на коленях стоял, просил, чтобы не уходила. Но было поздно. Я тогда Мишку встретила.

Странные у нее мужья — сначала ноги вытирают о Светку, потом на коленях стоят. Плохо, что ей такие нравятся. Я, например, не умею ни того, ни другого.

— Серёжка, что же делать? — растерянно произнесла она, гладя меня по груди ладошкой.

— Жить дальше, — вздохнул я и встал.

На то, чтобы проанализировать такую тяжесть противоречивой информации о Светке, нужно было время. И как она, эта информация, изменила тот образ, который я создал себе, когда только узнал Светку — ломкую льдинку-девочку, девочку-трагедию с большими глазами. Зай­ку бросила хозяйка. Зайка — Светка. Под дождем осталась зайка.

— Тебе, наверное, надо домой?

— Пойдем-ка прогуляемся. Надо что-то поесть.

Жена беспокоилась дома. Мне было на это мстительно наплевать.

Мы кое-как оделись и вышли в коммунальный коридор. Мои брюки были перепачканы известкой. Волосы торчали в разные стороны. Светка была не лучше — в рабочих, заляпанных краской джинсах, в лохматом полупальтишке, из которого торчали худенькие ножки в черных ботиночках. Нетрезвые уже несколько дней автостоповые подростки в чужом городе. Как подтверждение этого — странная вписка с картонкой вместо матраца. От автостопщиков, впрочем, мы отличались наличием денег.

Пока мы топтались, закрывая на ключ нашу каморку, распахнулась дверь напротив и из соседней комнаты появился не то узбек, не то таджик — парень с добродушным и заспанным лицом, с голым торсом и полотенцем, перекинутым через смуглое плечо. Робко поздоровался.

Я кивнул ему, Светка произнесла короткое «здрасте». Узбек-таджик боком прошел мимо меня в ванную, а Светка закатила глаза.

— Я им два месяца назад мужа представляла, — шепнула она мне, когда таджик-узбек скрылся.

Я усмехнулся.

— Здесь, кроме хозяйки, одни чурки живут. Она тут всю жизнь прожила, она у нас за старшего, — рассказывала Светка уже на лестнице, убирая ключи в рюкзак. — Она их строит ого-го! Записки им гневные под двери сует.

— Рабовладелица, — рассмеялся я, заметив в грубом смехе пьяные нотки.

— Ну да.

На дырявом стуле на втором этаже сидела огромная женщина в халате, с опухшими ногами. Она молча курила. Пройти мимо нее и не поздороваться было невозможно. Инвалидная коляска на первом этаже отсутствовала.

Мы вывалились из дома на коммунальную улицу, разогнав голубей.

— Пойдем в шаверму, — предложил я.

— Если там будет фалафель, — ответила Светка. Я и забыл, что она не ест курицу.

Под припаркованной к обочине машиной сидел испуганный полосатый кот, проводивший нас оловянными глазами.

— Мы так страшны, что черные кошки уступают нам дорогу! — продекламировал я.

— И полосатые тоже, — подтвердила Светка со смехом.

Шумно завалившись в дешевое кафе с пластиковой мебелью, мы потребовали телефонную зарядку. Потом, пока заряжался телефон, медленно ели пересушенный фалафель, запивая его пивом. Белый, полупрозрачный соус я слизывал с пальцев, так и не помыв руки после всего, что было.

— Надо купить еще пива, — предложила сытая Светка после того, как мы составили пустые бокалы один в другой.

— Лучше водки — пиво уже не влезет.

У меня не было ощущения, что я делаю что-то не то. Наверное, слишком много за последние годы я делал то и теперь мстил самому себе за эти годы. Ведь в моем возрасте вроде бы проще быть взрослым. Ну уж нет.

Бутылку и лимонад мы убрали в рюкзак. Пересекли площадь перед «Технологическим институтом», и на этом наши силы кончились.

Остановившись возле памятника Менделееву, мы прошли за черные пустые клумбы, окружающие памятник, и сели на корточках сбоку, прислонившись к стене дома, на котором во всю стену простирается всемирно известная таблица. Я взял у Светки рюкзак и извлек бутылку.

Если бы бронзовый Менделеев скосил глаза влево, он бы с удовлетворением увидел, с каким увлечением употребляется его детище. Спросите у сотни человек, что изобрел не бронзовый, настоящий Менделеев, и вам ответят — водку. И только потом вспомнят про таблицу.

Как только я поставил бутылку, в кармане запел свежеподкормленный энергией из шавермы телефон.

Я достал трубку. Светка озабоченно произнесла:

— Жена?

Женой, впрочем, оказался писатель Соколов. Так сообщил экран телефона.

— Ну я тебя поздравляю, старик! — бойко начал он, не дав мне даже произнести «алле».

— С чем? — не понял я. Со Светкой? Писатель Иван Соколов жил на острове, в Кронштадте, и вряд ли мог быть в курсе моих амурных приключений. С чем еще можно поздравлять? С тем, что я с утра если и вяжу лыко, то какое-то некачественное. С чем?

— Как?! Ты не в курсе! Ты финалист.

Это да! Но финалист чего?

Я недоуменно молчал.

— Финалист «Российской книги». Ты уже отмечаешь?

— Да, — ответил я. — От тебя только сейчас узнал, но отмечаю со вчерашнего дня.

— Ну, с нами это бывает, — не удивившись, реагировал Ваня. — Только я тебя сейчас огорчу!

Он выдержал паузу, чтобы я подготовился огорчаться.

Всегда одно и то же — не без ложки дегтя.

Я подготовился.

— Финала не будет! Денег тоже не будет.

Про финал со Светкой я, конечно, забыл. Издательство, напечатавшее «Капибару…», подало книгу на престижный конкурс. В финал вышли пять книг — как оказалось, в том числе и моя. И за это уже должны были дать какую-то премию. Теперь премии не будет. Хотя пять минут назад еще не было и финала. Могу повесить себе невидимую медаль на грудь. Мне стало смешно, когда я подумал о том, что жюри премии «ограничилось выдачей грамот».

— Это нормально, с нами это бывает, — ответил я Ване.

Оценив шутку, Ваня хлюпнул в трубку.

— Я тут у памятника Менделееву. С девушкой, — раз­откровенничался я.

— Всё понял, старик. Много не пей.

«Мало тоже», — чуть не отшутился я, мгновенно поняв, что шутка банальна.

— Ну вот, Светка. Я в финале.

Светка была в курсе моих литературных дел. Более того, читала в сети рецензии на мою книгу. Когда ругали меня, она ругала рецензентов. Когда хвалили — радовалась, и это было заметно.

— Поздравляю!

Она, Светка, тоже была немного причастна к успеху! Она была моей верной болельщицей, а после проведенной на полу коммуналки ночи — еще и музой. Это вообще самый короткий путь в музы. Писатели любят храбрых девчонок.

— Вот и пришла знаменитость! У меня, по-моему, оторвался карман.

Карман на брюках и впрямь оказался порван, и я убрал телефон в куртку.

— Ты доволен?

— Тем, что порвался карман? Еще бы!

— Да я поняла, ты это любишь. Я про финал, — отреагировала Светка без улыбки.

— А финала не будет. И денег не будет. Как обычно.

— Почему?

— Не знаю, — легкомысленно ответил я и здоровой рукой обнял Светку за плечи. — Денег бы хотелось. Получить миллион и свалить в теплые страны.

— В Колумбию, — уточнила моя храбрая муза. — Скоро почки полезут! — невпопад добавила она.

— Как бы у нас не полезли, если будем так пить. — Я поднял бутылку.

— Да, пора завязывать. К лету надо себя в порядок привести. Пошли спать?

— Согласен. Только напишу жене, что я жив.

Звонить ей не было никакого смысла.