В ночь на 13 декабря Николай Павлович предстал перед Государственным советом и зачитал Манифест о своем восшествии на престол.

На Российский престол, таким образом, взошел тридцатилетний гвардейский генерал, высокий и красивый, получивший прекрасное домашнее образование по курсу Военно-инженерной академии и университета. Он не зависел ни от гвардии, ни от дворянства, ни от банкиров.

14 декабря рано утром к новому императору явился с докладом генерал-адъютант Бенкендорф. Николай Павлович сказал ему: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг».

В тот же день состоялась попытка государственного переворота, названная позднее восстанием декабристов. Чтобы поднять полки, заговорщики выдвинули заведомо лживый лозунг: «Верность присяге Константину и нежелание присягать Николаю». Декабристы сознательно пошли на обман, убеждая солдат, что следует защитить права законного наследника престола цесаревича Константина от якобы самовольных посягательств Николая.

Первым страшную весть привез во дворец взволнованный и изрядно перетрусивший генерал Нейдгарт. Он только что опередил Московский полк, который шел на Сенатскую площадь, не слушая командиров. Николай прошел на главную дворцовую гауптвахту и вывел оттуда егерскую роту Финляндского полка, крикнув зычно: «Ребята! Московские шалят! Не перенимать у них и свое дело делать молодцами!» Егеря послушались и пошли за ним.

Карл Кольман. Восстание на Сенатской площади. 1830-е

Когда Николай вышел за дворцовые ворота, Сенатская площадь была усеяна народом. День был пасмурный, и, хотя мороз был некрепкий, было холодно, потому что дул северный ветер. На площади собралось около трех тысяч солдат, «стоявших за Константина», с тремя десятками офицеров, их командиров. Последовало томительное, почти пятичасовое стояние в одних мундирах на холоде, без определенной цели, какого-либо боевого задания, которое угнетающе действовало на солдат.

«Надо было мне выиграть время, – сообщает в своей записке Николай Павлович, – дабы дать войскам собраться. Нужно было отвлечь внимание народа чем-нибудь необыкновенным – все эти мысли пришли мне как бы по вдохновению, и я начал говорить народу, спрашивая, читали ли мой Манифест. Все говорили, что нет. Пришло мне на мысль самому его читать. У кого-то в толпе нашелся экземпляр. Я начал его читать тихо и протяжно, толкуя каждое слово. Но сердце замирало, признаюсь, и единый Бог меня поддержал…»

В это время подоспел первый батальон Преображенского полка, и Николай сам повел его и поставил на углу Адмиралтейского бульвара. Весь этот день Николай был на виду, впереди батальона, и его мощная фигура на коне представляла отличную мишень. «Самое удивительное, – скажет он потом, – что меня не убили в тот день».

Именно в этот день Николай «из молчаливого, меланхоличного, каким он был в дни юности, превратился в героя».

Со всех сторон сбегался народ – мастеровые, дворовые, разночинцы, все толпились, теснились, запруживая улицу, напирали на солдат. Из толпы мятежников слышались крики: «Ура Константину! Ура Конституции!» Солдаты думали, что «Конституция» – это жена Константина. Герой войны 1812 года Милорадович пытался говорить с мятежниками, и какой-то штатский смертельно его ранил.

Многие не понимали, что, собственно, происходит и за что убит старый генерал Милорадович. Понимали до конца, в чем дело, лишь заговорщики и сам Николай. Он знал, что решается участь самодержавной монархии – быть ей или нет.

Многое было подозрительно в поведении войск, которые находились в тот момент в распоряжении Николая. Похоже, и здесь была измена. Артиллерия, например, явилась без снарядов, и пришлось посылать за ними, и тогда привезли всего только три снаряда. Послали еще раз, и дежурный офицер отказался выдать, потому что не было официальной бумаги. На все это уходило время. А между тем силы мятежников увеличились. Подошли гренадеры.

Но подходили и новые верные правительству военные части. Николай расставлял их на площади, окружая непокорных.

Бунтовщики не знали, что делать. Не было точного и обдуманного плана. Все надеялись друг на друга и чего-то ждали. Иные верили, что правительственные войска перейдут на сторону восставших.

Ждали вечера.

А вечером Николай, не желавший до того никакого кровопролития, решился-таки принять адекватные меры. Пушки дали пару залпов картечью – и с восстанием декабристов было покончено.

Нанесение смертельной раны Милорадовичу. Гравюра. 1862

Через несколько дней после подавления восстания декабристов Николай I сказал французскому послу Лаферонэ: «Страшно было подумать о потрясающих ужасах, которые совершились бы в этом злополучном городе, если бы Провидение не позволило нам, дав к тому средства, расстроить этот адский замысел. С первым появлением на революционном поприще русские превзошли бы ваших Робеспьеров и Маратов и, когда этим злодеям сказали, что они, несомненно пали бы первыми жертвами своего ужасного безумия, они дерзко отвечали, что знают это, что свобода может быть основана только на трупах и что они гордились бы, запечатлевая своею кровью то здание, которое хотели воздвигнуть».

Профили пяти казненных декабристов. 1906

Начались аресты, допросы. «Без отдыха, без сна он допрашивал… арестованных, – пишет известный историк П. Е. Щеголев, – вынуждал признания… подбирая маски, каждый раз новые для нового лица. Для одних он был грозным монархом, которого оскорбил его же верноподданный, для других – таким же гражданином отечества, как и арестованный, стоявший перед ним; для третьих – старым солдатом, страдающим за честь мундира; для четвертых – монархом. готовым произнести конституционные заветы; для пятых – русским, плачущим над бедствиями отчизны и страстно жаждущим исправления всех зол». Прикидываясь почти их единомышленником, он «сумел вселить в них уверенность, что он-то и есть тот правитель, который воплотит их мечтания и облагодетельствует Россию».

Протоколы допросов – это сплошная череда признаний, раскаяний, лжи и взаимных оговоров подследственных.

Декабрист А. С. Гангеблов добавляет: «Нельзя не изумиться неутомимости и терпению Николая Павловича. Он не пренебрегал ничем: не разбирая чинов, снисходил до личного, можно сказать, беседования с арестованными, старался уловить истину в самом выражении глаз, в самой интонации слов ответчика. Успешности этих попыток много, конечно, помогала и самая наружность государя, его величавая осанка, античные черты лица, особливо взгляд: когда Николай Павлович находился в спокойном, милостивом расположении духа, его глаза выражали обаятельную доброту и ласковость; но когда он был в гневе, те же глаза метали молнии».

Суд приговорил около 40 человек к смертной казни. Однако казнили только пятерых главарей восставших. Остальным Николай I заменил смертную казнь ссылкой. Сослано было 40 человек в Сибирь, сотни отправлены на Кавказ, где шла война с непокорными горцами.

Врач английского посольства в Петербурге писал в своем дневнике в 1826 году: «Я поражен тем, что по следам мятежа в России казнено всего пятеро преступников. У нас в Англии по делу о военном возмущении такого размаха было бы казнено, вероятно, тысячи три человек».

Он наглядно отразил понятия своих соотечественников о соразмерности преступления и кары. В Англии в 1819 году оставалось 225 преступлений и проступков, каравшихся виселицей. Так смотрели на вещи повсюду в Европе. В Дании в 1800 году был принят закон, предусматривавший смертную казнь для всякого, кто «хотя бы советовал» отменить неограниченную форму правления. И вечную каторгу тому, кто осмелился порицать действия правительства.