Лэндон

Джон.

Я кривлюсь на телефон, убираю его в карман и спускаюсь по лестнице.

Его звонки участились с той ночи, когда тот чуть не ударил меня. И стали еще навязчивее после того, как проигнорировал его на Portland Invitational. Знаю, он раздражен, что я не обратил на него внимания, и не понимаю, чему Джон удивляется. Если я не сделал этого у него дома, не уверен, почему он решил, что я сделаю это на публике.

Не уверен, почему тот до сих пор не понял намека, что он в моей жизни не нужен. Не уверен, насколько еще прямым мне нужно быть, чтобы этот человек отстал.

Я был прямолинеен, хотя Рейд утверждал бы обратное, но с ним покончено, и для меня этого достаточно.

Я иду на кухню за овсяным молоком, которое обещал купить Джулианне, но замираю на полпути. Сейнт прислонился к стойке, выглядит отстраненным, а в уголке его нижней губы — рваная ранка. Она подсохла, запеклась кровью, и вокруг уже успел появиться синяк.

— Сейнт, — он не поднимает взгляд. — Чувак?

— Что, прости? — он поднимает глаза, на лице появляется улыбка, и вертит в руках маленький кинжал.

— Что с твоей губой? — спрашиваю я, когда на кухню вразвалочку заходит Джаггер.

Сейчас он чувствует себя лучше. Рентген не показал ничего плохого, и его допустили к вчерашней игре. К несчастью, это наше первое поражение в сезоне, и хотя они неизбежны, вчерашняя игра должна была быть легкой победой. Джаггер останавливается, уставившись на губу Сейнта.

— Только не говори, что снова простыня?

— Это же гребаный матрас-великан. Я не привык сам заправлять кровать, — он отталкивается от стойки, достает из холодильника уже готовый смузи и протягивает мне овсяное молоко.

Джаг цыкает языком, криво ухмыляется ему и что-то печатает в телефоне, прежде чем убрать его в карман брюк.

Сейнт показывает ему средний палец, когда тот смотрит на телефон.

— Мне не нужна инструкция по заправке кровати, мудак. Я уже все понял, просто натяжная простыня соскользнула.

Я поднимаю бровь.

— То есть ты утверждаешь, что случайно ударил себя сам, потому что рука соскользнула, когда ты натягивал простыню? Снова?

Я бы еще поверил, что он сделал это под кайфом. В прошлом году Сейнт курил много травы. Не знаю, как это вообще возможно, учитывая наши тесты на допинг. Но так или иначе, хотя команда и тренеры были в курсе, ему это сходило с рук. Полагаю, так и бывает, когда у твоего отца есть деньги, чтобы заставить людей заткнуться.

Кто-то, должно быть, что-то сказал, разве что он добровольно сам остановился, потому что уже давно не курил.

Сейнт отпивает из своего смузи.

— Так все и было.

— Он привык, что за ним прислуга убирает. Спусти это, проблемы первого мира и все такое, — саркастически замечает Джаг.

Джаггер не врет. Мы выяснили, когда Сейнт переехал, что он не умеет заправлять кровать или делать что-либо по дому, потому что ему никогда не приходилось этого делать. Парень до сих пор справляется хреново, но лучше, чем когда только заселился.

— В любом случае, мне пора, — Джаггер достает свои ключи из ящика, где мы их храним, и подбрасывает мне мои.

Мы со Сейнтом окидываем его взглядом. Джаг выглядит иначе, собранно, словно пытается произвести впечатление на кого-то.

— На свидание? — Сейнт склоняет голову набок, изучая его.

— Я не хожу на свидания. Ты же знаешь. Я просто выхожу куда-то.

— С каких это пор ты просто «выходишь куда-то»? — допытывается он.

— Господи Иисусе, ты что, моя мать? Это просто трах. Ничего не значит, — он смывается, прежде чем Сейнт успевает устроить ему дальнейший допрос.

Сейнт хихикает.

— Никогда не видел его таким напряженным из-за быстрого перепихона. Казалось бы, он должен быть в своей тарелке. А выглядел так, будто выкурил косяк размером с лодыжку после того, как я видел, как из его комнаты вышли три девушки из команды по плаванию.

— Да, не знаю, что с ним такое, но спрошу позже. Мне пора.

— О, на субботу все готово, и Коул будет здесь, — говорит Сейнт, прежде чем я успеваю выйти с кухни.

Прошла неделя с тех пор, как Джулианна рассказала о случившемся, и неделя, как я обдумываю все, что хотел бы с ним сделать. Но если буду действовать необдуманно, то лишь нарвусь на неприятности, а он выйдет сухим из воды. Так что я кое-что придумал. Не знаю, сработает ли, но попробовать стоит.

Я попросил Сейнта закатить вечеринку после полуфинала в эту субботу и проследить, чтобы Коул пришел, что будет несложно. Когда Сейнт устраивает вечеринку, приходят все.

Он не задавал вопросов и просто все организовал, даже после того, как я сказал ему не говорить Джаггеру или остальным ребятам, что это была моя идея. Но в основном Джаггеру, потому что, если он узнает, то захочет отговорить из-за стипендии, но для меня она нихрена не значит.

— Знаешь, если тебе понадобится помощь в избавлении от тела, я знаю одного человека.

— Я не планирую никого убивать.

— Ага, ага, я пошутил... — тянет он, и лицо его расплывается в радостной ухмылке.

Я сужаю на него глаза, но с Сейнтом лучше не задавать лишних вопросов. Иногда не могу понять, говорит ли он правду или просто троллит.

* * *

Полли открывает дверь и чуть не врезается в меня, но я успеваю ее подхватить, прежде чем она падает.

— Прости, я тебя не заметила, — она отступает в сторону, оставляя дверь приоткрытой. — Приготовься, — шепчет Полли.

— Почему ты шепчешь?

— Родители Джулианны неожиданно объявились, и выглядит это не очень, — она морщится. — Мне так ее жаль. Я хотела остаться для поддержки, но знала, что, если не уйду, то скажу что-нибудь и, наверное, сделаю ей еще хуже. Может, тебе вернуться позже? Дать им немного...

— Нет, я захожу.

— Лэндон, не надо, — предупреждает Полли. — О чем бы ты ни думал, просто не надо. Я знаю, ты переживаешь, но ей это не поможет.

— Я могу быть вежливым.

Она с недоверием смотрит на меня.

— У нас с тобой два разных определения того, что значит «вежливый».

— Я могу быть вежливым, — повторяю я снова.

Мне нужно быть рядом с ней. Особенно после всего, что Джулианна рассказала мне о своих родителях. Я просто знаю, что они сейчас унижают ее, заставляя чувствовать себя дерьмом.

Полли тихо стонет.

— Не говори, что я тебя не предупреждала.

— Все будет нормально, — говорю я, но не уверен, пытаюсь ли убедить в этом ее или себя. — Габби тоже там?

— Нет, сегодня она работает, слава Богу. Ты же знаешь, какая она ранимая. Уверена, у нее бы разорвалось сердце, увидев это.

Я киваю, потому что, зная Габби, она бы попыталась как-то сгладить ситуацию. Она вся за мир, любовь и единство. Не понимаю этого, но ей так комфортнее.

После короткого прощания я вхожу и сразу чувствую, как меняется атмосфера, когда все взгляды устремляются на меня.

Джулианна замирает, но я вижу облегчение в ее глазах, а вот ее родители даже не пытаются скрыть презрение. Они быстренько окидывают меня взглядом с ног до головы и отмахиваются, словно меня здесь и нет.

— Поставь молоко и уходи, — приказывает ее отец, но даже не обращается ко мне. До меня доходит, что он принял меня за доставщика продуктов. — Что стоишь, как вкопанный? Или тебе не заплатили?

Джулианна вскакивает на ноги, бросая мне самую извиняющуюся улыбку.

— Мне так жаль. Я не знала, что они приедут, — слабо говорит она, забирая молоко, но встает рядом со мной и поворачивается к родителям. — Мама, папа, это Лэндон, мой парень.

Они выпрямляются. Ее мать приходит в замешательство, а отец усмехается. Теперь его внимание всецело приковано ко мне, он оценивающе смотрит на меня с головы до ног, даже не пытаясь скрыть брезгливость, когда его взгляд падает на татуировки на моей шее.

— Парень? — снисходительно переспрашивает ее мать, выглядя слегка встревоженной. — И когда это... случилось?

Я слышу, как Джулианна рядом со мной сглатывает.

— Э-э, на прошлой неделе, но это не то, что вы подумали.

Она фыркает.

— Не то, что я подумала? Ты не приехала домой на прошлой неделе на День Благодарения, потому что плохо себя чувствовала. Так это была отговорка?

— Лэндон.

— А?

Мое раздражение растет, но заставляю себя сдержаться ради Джулианны.

— Кажется, вы не так меня назвали, но меня зовут Лэндон.

На ее лице появляется напряженная улыбка, но она продолжает игнорировать меня.

— Так, значит, он был отговоркой? Из-за него ты хочешь бросить сестринство и стала такой отстраненной? Клянусь, если ты скажешь мне, что беременна...

— Нет, мам, нет, — обрывает Джулианна ее, быстро качая головой. — Лэндон тут ни при чем, и я не беременна.

Это не было бы худшим событием в мире.

— Я просто много о чем думала, о том, что хотела обсудить с вами.

— Только не снова, — ее отец потирает переносицу. — Лондон, убирайся. Это семейное дело, — в его голосе сквозит раздражение.

Ярость поднимается во мне, но снова говорю себе успокоиться.

— С уважением, но я останусь тут.

Он наконец смотрит на меня, глаза полны гнева.

— Я не спрашивал, хочешь ли ты остаться. Я сказал — убирайся. Я хочу поговорить с дочерью. Мне плевать, что ты ее парень. Убирайся.

— Нет. Я останусь прямо здесь. — я не сдвигаюсь с места, хотя чувствую на себе взгляд Джулианны, умоляющий меня уйти.

Ее отец снисходительно смеется, потирая подбородок.

— Так ты платишь нам за все, что мы для тебя сделали? Все, что мы тебе дали? Вот твоя благодарность? Мы...

— Пап, это не...

Он встает, и она отступает.

— Не перебивай меня! Я не для того прилетел, бросив свою очень важную работу, чтобы тут вы оба меня унижали.

Я сжимаю кулаки по швам, сдерживая гнев, что рвется наружу.

Жду, что Джулианна начнет защищаться, объяснит, почему хочет бросить сестринство, расскажет им о том, что хочет стать учителем, но тишина затягивается, и я понимаю, что она не скажет ни слова.

— Если бы вы дали ей говорить, она бы объяснила, почему хочет это сделать, — пытаюсь говорить ровно, но они смотрят на меня, словно угрожал им.

— Ты встречаешься с нашей дочерью неделю и думаешь, что знаешь ее? — теперь вступает ее мать и поднимается. — Ты ничего не знаешь. Она постоянно так делает, сдается, когда становится трудно. Так что советую тебе заткнуться, потому что...

— Сдается или вы заставляете ее делать то, чего она не хочет? — парирую я.

Голова Джулианны резко поворачивается в мою сторону, но я не смотрю на нее, потому что, если увижу ее слезы, то сорвусь.

— Мы уезжаем, — сквозь зубы говорит она, ее взгляд — словно кинжал.

— Мам...

— Мы прилетели, чтобы навестить тебя, потому что думали, что ты больна. Мы уезжаем, и когда подумаешь о том, в чем виновата, позвони нам.

Все происходит слишком быстро. Они поднимаются и уходят, хлопнув дверью, прежде чем Джулианна успевает что-либо сказать.

— Какого черта ты наделал? — набрасывается она на меня, в ее глазах — раскаяние и печаль.

Я ошеломлен.

— Не дал им унижать тебя.

— Мне не нужно было, чтобы ты что-то говорил, — говорит Джулианна с досадой. — Все было бы хорошо, если бы ты просто...

— Продолжал молчать? Джулианна, они так с тобой разговаривают, потому что ты молчишь.

— Они мои родители. Что я должна говорить после всего, что они для меня сделали? — возражает она.

— Это их работа. Они твои родители не просто так. Ты не их обуза, чтобы они могли обращаться с тобой как захотят. Родители или нет, это не дает им права разговаривать с тобой подобным образом.

Она тяжело вздыхает и шмыгает носом.

— Ты не понимаешь. Все не так должно было произойти. Если бы ты не...

— Не что? Не сказал ничего, и может все было бы хорошо? Все были бы счастливы? — я с недоверием фыркаю. — Открой глаза. Твоим родителям плевать. Я вошел, а они подумали, что разношу ваши продукты. Они не признали меня и назвали меня «этот». Они не дали шанса, потому что сделали обо мне предположения, но я буду чертом, если буду стоять и терпеть это, просто чтобы угодить им.

— Что ты пытаешься сказать?

— Ты прекрасно понимаешь, что я пытаюсь сказать.

— Нет. Скажи.

— Ты так стремишься угодить родителям, что забываешь — это твоя жизнь, а не их. Ты предпочтешь мучить себя, лишь бы получить одобрение, которое, как ты знаешь, никогда от них не получишь. Ты сделаешь что угодно, чтобы они гордились тобой, но глубоко внутри знаешь, что делаешь недостаточно, ничего никогда не будет достаточно хорошо, чтобы соответствовать их стандартам.

— Мне не нужно их одобрение.

— Нет, ты жаждешь его.

Джулианна смотрит не моргая, слезы наворачиваются на глаза.

Гнев теперь испарился, но внутри меня поднимается тревога.

— Я...

— Нет, — она делает шаг назад, и первая слеза скатывается по ее щеке. — Мне нужно побыть одной. Уходи.

— Джулианна, я...

— Я не хочу сейчас находиться рядом с тобой. Мне просто нужно побыть одной, — ее лицо искажается от боли, губы дрожат, слова срываются неровно.

Я снова чувствую, будто проваливаюсь в зыбучий песок. Грудь сжимается, становится тяжело. Хочу что-то сказать, но смыкаю губы.

Рационально, это имело смысл. Ей было больно, и я хотел остановить эту боль.

— Прости, — я сглатываю тяжелый камень, застрявший в горле, и, в последний раз взглянув на нее, выхожу, унося с собой память о слезах, струящихся по ее лицу.