Лэндон

Моя сжатая в кулак рука замирает в воздухе у самой двери. Сейчас полночь, и я уверен, что стук в дверь, когда все, вероятно, уже дома на День Благодарения, — это ее точно напугает.

Опустив руку, я выбираю использовать ключ и молюсь Богу, чтобы Джулианна не спала.

Моя надежда усиливается, когда слышу саундтрек к «Гордости и предубеждению», доносящийся из проигрывателя, и ее тихое напевание. Но звуки обрываются, когда я толкаю дверь и вхожу.

Переступая порог, жалею, что не постучал, потому что ее глаза от ужаса становятся невероятно широкими, и она замирает на диване. Длится это всего секунду, прежде чем девушка вскакивает на ноги, хватает одну из декоративных подушек и швыряет ее в меня.

Ловлю подушку, прежде чем та достигает моей груди.

— Да что с тобой не так? Ты меня до смерти напугал! — она кричит это и хватает следующую, швыряя ее что есть сил, но я ловлю и ее, что злит Джулианну еще сильнее. Она хватает еще одну, но на этот раз я позволяю ей попасть мне в грудь. — Ты мог бы предупредить, что заходишь, а не появляться вот так ни с того ни с сего! Я думала, это грабитель!

— Я не был уверен, что ты ответишь, раз не ответила ни на одно мое сообщение с субботнего вечера.

Я даже писал на оба ее инстаграм-аккаунта и не получил ничего, так что Джулианна не может меня винить. Я пытался выйти на связь, черт возьми, много раз.

Ее губы искривляются, и огонь, пылавший в глазах, угасает, но я все еще чувствую исходящий жар.

— На то есть причина. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, так что уходи, потому что я правда не хочу говорить сейчас ни с тобой, ни с кем бы то ни было.

Я кладу подушки на место, приближаясь к ней.

— Нет, я не уйду. Я не для того летел сюда, чтобы ты меня выгоняла.

— Я не просила тебя лететь сюда, — огрызается она, и огонь возвращается в ее глаза.

— Нет, не просила. Но я хотел быть здесь, потому что думал, что ты болеешь. И я волновался, потому что ты не отвечала.

Я делаю шаг вперед, но она отступает на шаг назад.

— Потому что мне нужно побыть одной. Насколько еще яснее мне нужно это выразить? Я просто хочу быть одной. Я не просила тебя лететь, так что сделай одолжение нам обоим и уйди, потому что у меня нет настроения спорить с тобой сегодня. И вообще, я покончила с нами. Больше не могу этого делать. Больше не могу «веселиться». Я просто не могу. Так что все кончено. Найди кого-нибудь еще, с кем можно «веселиться», потому что это не может быть... — ее подбородок дергается, грудь быстро вздымается и опускается, — со мной.

Что-то пронзает посередине груди. Нож входит так глубоко, что чувствую, как лезвие медленно разрезает сердце пополам.

— Джулианна...

— Нет, просто уходи, — она пригвождает меня взглядом, полным поражения.

Я разворачиваюсь на пятках, потому что, если и усвоил что-то в жизни, так это то, что, когда кто-то устанавливает границы и говорит «нет», это значит «нет». но, когда открываю дверь, готовый выйти, я останавливаюсь, потому что не могу просто уйти.

Мозг бунтует, потому что я иду против всего, что делал, чтобы защитить себя, но к черту. Я больше не могу игнорировать очевидное.

— Нет, — я захлопываю дверь и поворачиваюсь к ней.

— Нет? — ее челюсть напрягается, а руки сжимаются в кулаки по бокам, словно готовится к спору, но она лишь резко трясет головой и тяжело дышит. — Я не буду этого делать. Вон отсюда!

— Я уже по уши в этом! — слова вырываются из моего рта с такой внезапной силой, что уносят с собой последние глотки воздуха. Провожу руками по цепочке, пытаясь ухватиться за реальность, думая о том, что заставляет меня чувствовать себя лучше всего, но мне не нужно ничего представлять, когда она стоит прямо передо мной.

Опуская руку, делаю глубокий вдох, чтобы унять бешено колотящееся сердце, но эффект получается обратным, и оно бьется еще быстрее.

А, ладно.

— Я уже по уши, Джулианна. По самые, черт возьми, уши, и вот это... — я указываю на свою грудь, сжимая рубашку у самого сердца, потому что кажется, будто оно вот-вот разорвется, — Это уже не кажется моим! Оно сходит с ума, когда я рядом с тобой. Когда думаю о тебе. Когда слышу твой голос. Боже, когда слышу твой голос, я, черт возьми, забываю свое собственное имя. Я забываю все, потому что когда слышу его, когда слышу тебя, все остальное исчезает, потому что ничто больше не имеет значения. Ничего больше не существует!

Джулианна смотрит на меня в неверии, брови подняты высоко, а губы приоткрыты в маленьком «о». Щеки ее пылают, но она не говорит ни слова и не отступает, когда я подхожу ближе.

— Не может быть и речи о том, чтобы искать «веселья» с кем-то еще. Прости, что я так это назвал. Прости, что заставил поверить, что это было просто веселье, потому что для меня это давно стало чем-то большим. Хотел бы я сказать тебе, когда это превратилось в нечто большее. Хотел бы сказать тебе, когда я так сильно пал. Я правда хотел бы, но не могу. Что я могу сказать тебе, так это то, что впервые падение не кажется таким уж плохим, если падаешь к тебе.

Делаю паузу, стоя перед ней, и сокращаю дистанцию между нами, заключая все электричество в наш собственный пузырь, когда обхватываю ее шею и откидываю ее голову назад. Джулианна впивается взглядом в мои глаза, прожигая и выискивая, но она по-прежнему молчит. Я слышу лишь ее прерывистое дыхание и чувствую учащенный пульс под подушечками пальцев.

— Я падаю в тебя каждый день, но также никогда не чувствовал себя более устойчивым, потому что в этом неустойчивом мире ты заставляешь меня чувствовать это. Не знаю, как тебе удается заставлять меня падать и при этом чувствовать себя в безопасности, но у тебя получается, Джулианна. И мне больно признавать это, не потому что не хочу, чтобы ты знала, а потому что это пугает.

Дыхание становится прерывистым, пока эти слова стремительно вылетают из моего рта. Разум кричит мне заткнуться, отступить, запереть все, что чувствую, подальше, потому что таких планов не было, но не могу.

— Почему это тебя пугает? — ее голос тихий, почти неслышный.

— Потому что признать это вслух — значит признать, что я привязан, а если привязан... это значит, есть шанс, что кто-то уйдет, кто-то отвернется, кто-то умрет, и когда это случится... будет больно, — я сжимаю челюсти, снова чувствуя пронзающую боль в груди.

Я пробиваюсь сквозь боль, потому что пути назад нет. Я открыл себя перед ней, позволил ей увидеть страх и не могу забрать это обратно. Даже если бы мог, я не хотел бы, не с ней.

Ее губы и подбородок дрожат.

— Тебе не стоит бояться.

— Нет, не стоит, но я не силен в словах, и боюсь сказать что-то не то и все испортить. Я боюсь, потому что хуже всего — потерять того, кого у меня никогда и не было.

Мой позвоночник деревенеет, когда единственная слеза скатывается по ее щеке. Я пытаюсь понять, где ошибся, что мог сказать такого, чтобы все испортить.

Опуская руки, отступаю на шаг, проводя дрожащими пальцами по волосам.

— Прости. Я не хотел заставлять тебя плакать, — я впадаю в панику, когда вторая слеза катится за первой, а затем третья. — Прости. Мне просто нужно было сказать тебе, что ты мне очень нравишься. Жизнь с тобой стала светлее, дышать стало легче, а жить — веселее. Мне просто нужно было, чтобы ты знала. Прости, что расстроил тебя. Клянусь, это последнее, чего я бы хотел.

Голос в э ухе кричит, чтобы я протянул к ней руки, пока она плачет, но стою парализованный на месте.

— Джулианна, я...

Мои слова обрываются, когда она вытирает слезы и обвивает меня руками.

— Нет, пожалуйста, не извиняйся. Пожалуйста, не надо, — ее голос срывается и приглушается, когда Ангел прижимается лицом к моей груди и рыдает. — Мне жаль... — она всхлипывает, и все ее тело трепещет о мое. — Прости.

Грудь ноет от гнетущей тяжести, но она становится еще тяжелее от этих надрывных рыданий, сотрясающих ее, и от того, как Джулианна судорожно вцепилась в мою рубашку сзади.

— Эй, — я обнимаю ее, крепко обвивая руками ее тело.

— Дыши, Любовь, дыши, — я нежно глажу ее по спине, но тщетно — она продолжает рыдать, и я просто не отпускаю ее. — Я здесь, я никуда не уйду.

Не знаю, сколько мы простояли так, но через несколько мгновений Джулианна успокаивается, и тихие всхлипы с сопением заполняют пространство между нами.

— Прости, — хрипло говорит она, вырываясь из моих объятий. Ангел яростно смахивает слезы, струящиеся по подбородку и все еще заливающие щеки, и морщится, вытирая нос. — Прости, ты не должен был этого видеть, — голос ее срывается, красные распухшие глаза снова наполняются влагой, а нижняя губа предательски дрожит. — Тебе, наверное, стоит пересмотреть только что сказанное, потому что я не... я не буду достаточно хороша, — она отступает, обнимая себя, стараясь стать меньше.

— Джулианна, — я сокращаю дистанцию между нами, обвиваю рукой ее спину и приподнимаю ее подбородок. Выражение ее лица тоскливое, а электрически-сапфировые глаза полны печали. — Ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, не заставит меня передумать. Я имел в виду каждое слово и готов подтвердить их все. Несколько слез не помешают мне чувствовать то, что чувствую. Ты можешь плакать и кричать, но ничто не изменит моих чувств к тебе. Потому что я с нетерпением жду, что же будет дальше, ты заставляешь меня хотеть большего, нуждаться в большем. Все, что ты делаешь, — достаточно, хотя порой кажется, что мне тебя мало. Порой ты так переполняешь меня, что забываю, как думать.

Я беру ее лицо в обе руки, смахивая слезы, прилипшие к щекам.

— Так что это — сущие пустяки. Если хочешь плакать или кричать на меня — ради Бога, делай это, пожалуйста, черт возьми, дерись со мной. Пожалуйста, делай что хочешь, — я сглатываю густой ком эмоций, застрявший в горле. — И, раз уж взялась за дело, забери с собой и мое сердце, потому что оно больше не чувствуется как мое.

Мой большой палец скользит по ее щеке, подхватывая последнюю слезу, прежде чем она повторит путь остальных.

— Как я и сказал, я уже по уши, — хрипло говорю я, выливая перед ней последние крупицы своей души.

Ее всхлипывания стихают, и единственным звуком, кроме сопения, остается музыка из ее проигрывателя.

Джулианна задумчиво смотрит на меня, глаза стеклянные, красные и опухшие, и вдруг в них вспыхивает искра. Они становятся сияющими, наполненными теплом и надеждой.

На ее губах проступает слабейшая улыбка.

— Ты все твердишь, что не силен в словах, а затем выдаешь вот это все?

— Все еще не силен. Я просто говорю то, что чувствую, — я улыбаюсь.

Джулианна хватается за край моего джемпера, прикусывая нижнюю губу.

— Не думаю, что мои слова когда-либо сравнятся с твоими, но ты мне очень нравишься. Ничто и никто не чувствовался как безопасная гавань, пока не появился ты.

Безопасная гавань.

Ни одни слова не были так постоянны в моей жизни, как слова мамы. Даже после ее смерти они преследуют и издеваются надо мной, напоминая, какой я неудачник, что позволил ей умереть. Но впервые эти слова не оглушают. Они не осыпают меня упреками, потому что слова Джулианны, словно солнце, озаряют опустошенную часть мозга.

— Не сравнятся? Ты вообще понимаешь, что только что назвала меня своей безопасной гаванью?

Ее губы растягиваются в улыбке.

— Потому что это так. Даже когда мы не ладили, ты всегда заставлял меня чувствовать себя в безопасности.

Сердце расширяется, а в животе поднимается неистовый вихрь из диких зверей и фейерверков.

Ее брови смыкаются, глаза расширяются.

— Погоди, что ты вообще здесь делаешь? Разве у тебя не игра завтра в два?

— Ага, но... нет, погоди, что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть сейчас в Калифорнии?

Джулианна замирает, замолкает, затем выдыхает обессилено и рассказывает о разговоре с матерью.

— Вот я и сказала ей, что больна. Зная маму, та будет вести себя так, словно я ничего ей не говорила, но она пассивно-агрессивна и не устанет отпускать колкости. Так что я остаюсь здесь, потому что не думаю, что смогу иметь с ней дело прямо сейчас.

Гнев жжет мои вены, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы ничего не сказать, потому что знаю — сейчас ей это не нужно. Джулианна и так чувствует себя дерьмом. Она чуть не расплакалась снова, пока рассказывала. Боже, я правда ненавижу ее мамашу.

— Поехали со мной.

На мгновение в ее глазах вспыхивает оживление, но тут же гаснет.

— Не могу. То есть, физически могу, у меня есть на это деньги, но, зная маму, она будет проверять мои банковские счета, потому что уже подозревает, что я вру. И, прежде чем ты что-то скажешь, у меня есть свои деньги, но не так уж много зарабатываю в музее.

— Это не проблема, — отпуская ее, достаю кошелек из заднего кармана и протягиваю свою кредитку. — Поехали со мной.

Джулианна отталкивает мою руку, между бровей появляется легкая морщинка.

— Я не могу пользоваться твоими деньгами.

— Можешь. И будешь, — я беру ее руку, вкладываю в нее карту и смыкаю ее пальцы. — Теперь ты моя девушка. Моя работа — заботиться о тебе.

Ее брови взлетают.

— Девушка? Не припоминаю, чтобы меня спрашивали.

Обхватив ее за бедро одной рукой, я притягиваю к себе и беру ее лицо в ладонь другой. Я смотрю на нее мгновение, впитывая все это, обожая каждый ее миллиметр, и мое тело вспыхивает.

— Будешь моей Любовью?

Ее щеки окрашиваются в розовый, на губах расцветает самая сладкая улыбка, а глаза сияют.

— Как ты можешь говорить, что не силен в словах?

Я смущенно пожимаю плечами.

— Ну так?

— Да, пожалуй, я доставлю тебе удовольствие с собой встречаться, — она смеется, когда я сужаю на нее глаза. — Я буду твоей Любовью, если ты будешь моей.

— Только твоим, — я притягиваю ее к себе, сливая наши губы.

Снежно-белый и электрически-сапфироовый цвета кружатся у меня в голове.