Лэндон

Порой кажется, что сердце вот-вот остановится от того, как часто оно бьется, когда я рядом с Джулианной. Это настораживает не меньше, чем захватывает, потому что мне нравится это чувство, нравится, какие чувства она во мне пробуждает, но затем в голову лезут эти мысли, и я вспоминаю, что не для меня это все.

Я не создаю в голове несбыточных сценариев, потому что это порождает лишь надежду, а надежда — опасная штука, что бы там Рейд ни говорил.

Хотя... сидя прямо напротив нее в этой кабинке, наблюдая, как она приходит в восторг от стопки блинчиков и сиропа, который она клятвенно уверяет будет самым восхитительным, что я пробовал в жизни, я не могу не почувствовать хоть крупицу надежды.

Это смехотворно, и я изо всех сил стараюсь не поддаваться этому чувству. Изо всех сил пытаюсь его подавить, потому что мы ни в коем случае не нечто большее, чем оговорено или то, что она сказала ранее. Мы просто трахаемся, вот и все, чем это должно быть и чем предназначено быть. Именно поэтому я приложил усилия, чтобы создать между нами дистанцию. Я чувствую слишком много к кому-то, кто не должен был для меня что-либо значить. Но та самая дистанция, которую решил установить, теперь кажется просто смешной.

Это расстояние не дало ничего, кроме тоски по ней, и, когда был в магазине, я увидел нечто, что напомнило о ней. Так я и ушел оттуда с тележкой, полной всякого, и зашел в магазины, где никогда не был, просто чтобы найти точную марку геля для душа, которым она пользуется, и другие продукты, что ей нравятся.

Никогда не думал, что потрачу пятьдесят долларов на гель для душа, но я это сделал, и теперь он стоит в моем душе, там, где она его поставила. Рядом с остальными ее вещами.

Я также никогда не думал, что такая, как она, заставит жизнь ощущаться так, будто в конце очень депрессивного туннеля есть свет. И говорить так — слишком банально, потому что она сделала куда больше.

Джулианна щелкнула выключателем, и внезапно моя жизнь перестала казаться темной. Она осветила самую темную часть моей души, и странность в том, что с ней кажется, будто свет и не гаснул никогда.

Я сидел в темноте так долго, что просто смирился с этим, но затем она появилась ниоткуда, словно удар молнии в мою пресную жизнь, и вернула все обратно.

Вот так просто.

— Боже, ты прекрасна.

Она сдержанно смеется, держа вилку с блинчиком, с которого капает сироп.

— Это потому, что ты видел меня голой чуть раньше?

Наклоняясь вперед, протягиваю руку через стол, пока подушечки пальцев не касаются ее ногтей. Она протягивает руки и позволяет мне пропустить пальцы между своими.

— То, как я вижу тебя, не имеет ничего общего с тем, что на тебе надето или нет. В моем взгляде на тебя нет ничего заурядного или обыкновенного, потому что это все — за гранью прекрасного. По правде говоря, ни одно слово не способно определить то, как я тебя вижу. И не объяснит этого, потому что единственный способ — увидеть моими глазами. Жаль, что в словаре нет слова получше.

Ее рот приоткрывается, Джулианна проводит языком по пухлым губам. По ее щекам разливается румянец, грудь вздымается.

Очень хочу, чтобы она увидела себя моими глазами, потому что только тогда поймет. Но если бы она смогла это сделать, то узнала бы, как я мысленно сохраняю каждый ее кадр. Вещи, которые не должны были для меня ничего значить, самые что ни на есть обыденные и незначительные. Быть столь очарованным ею — сбивает с толку. Быть притягиваемым к ее сущности безо всякой на то причины.

Я не знаю, как у нее это получается, но только Джулиане удалось сделать надевание джемпера завораживающим действием.

Она улыбается, глядя на стопку блинчиков на своей тарелке.

— Нам стоит поесть. Ты же не хочешь, чтобы сироп остыл.

Киваю, благодарный, что Джулианна ничего не сказала, потому что, думаю, я на грани.

— Надеюсь, он так же хорош, как ты его расхваливала.

С тех пор как мы сели в машину, она не переставала говорить о том, как хорош этот сироп.

— И когда я тебя до этого разочаровывала? — она игриво приподнимает темно-коричневую бровь. — И лучше не говори, что ранч был не ахти, потому что ты знаешь, что это не так.

Сжимаю губы, подавляя ухмылку при том, как она передразнивает меня. Я беру кусок бекона и макаю его в сироп.

Обе ее брови взлетают вверх, когда она смотрит на это с изумлением.

— Только не говори, что ты никогда такого не пробовала?

— Бекон с сиропом? Нет, у моей мамы был бы инфаркт, — шутит она, но я не пропускаю, как свет в ее глазах меркнет, когда бросает взгляд на стопку блинчиков на своей тарелке. — Но только потому, что она беспокоится о моем здоровье.

Я изо всех сил стараюсь не выглядеть ничем, кроме как раздраженным. Не на нее, а на ее мать, из-за которой Джулианна чувствует, что не может есть ничего, что не сочли полезным. Это не первый раз, когда она делает комментарии о том, что ей можно и нельзя есть.

Мне так хочется сказать ей, что такие установки нездоровы, но знаю, что это не выход.

— Ничего страшного, если иногда себя побаловать. К тому же, мы празднуем твой успех, — я подношу кусок бекона к ее губам, но она смотрит на него с сомнением. — Давай же, Любовь моя. Ты же знаешь, что хочешь.

На ее губах проступает слабая улыбка, и, клянусь, мое сердце расширяется. Не знаю, что именно в том, как ее губы растягиваются всего на чуть-чуть, будоражит что-то во мне, но это так.

Она берет кусок, а я беру другой, макаю его в сироп, и мы одновременно откусываем.

— Вкусно, — произносим мы хором.

Я беру тарелку с сиропом и поливаю им свои блинчики. Понятия не имею, из чего он сделан и как его готовили, но эта штука — просто объедение.

Джулианна хихикает, пережевывая.

— Я бы никогда тебя не подвела.

— Знаю. Помнишь? Ты ведешь, а я следую.

Ее взгляд скользит к моим губам и задерживается на них, и только сейчас осознаю, что улыбаюсь.

— Не хочу звучать как ханжа. Ненавижу, когда люди, особенно мужчины, говорят мне улыбаться, мол, это улучшит мой день или буду лучше выглядеть, — она кривится. — Но я действительно имела в виду то, что сказала тогда ночью. Мне очень нравится твоя улыбка, и надеюсь, ты будешь улыбаться чаще, но, конечно, только когда сам захочешь.

— Не смей!

Удар маминой ладони по щеке обрушивается внезапно. Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что она сделала, но лишь тогда, когда чувствую, как что-то теплое струится по подбородку. Я дотрагиваюсь до него и поднимаю ладонь — пальцы в крови.

— Ты сам заставил меня это сделать! Я говорила тебе не улыбаться, Лэндон. Ты знаешь, какие чувства это во мне вызывает. Как ты мог так поступить со мной? Разве не видишь, какую боль причинил мне тот проклятый Богом человек, что зовется твоим отцом?

Нам, — хочу поправить ее, но вместо этого вытираю кровь с губы, с силой вдыхаю воздух и напряженно киваю.

— Прости, мама. Я больше не буду.

В первый раз она ударила меня, когда мне было восемь.

Осознание, что здесь почти никого нет, потому что поздно и мы сидим в кабинке, дает мне смелость рассказать ей.

— Помнишь, я говорил, что моя мама выпала из жизни после того, как ушел Джон? Она не просто выпала. Почти уверен, что у нее был психотический срыв, — я делаю паузу, пока воспоминания о ней нарушают мысли, словно внезапное цунами. — А мое присутствие рядом, схожесть с Джоном, были для нее напоминанием о том, что она потеряла, чего хотела, но не могла иметь. Ей было больно видеть мою улыбку, потому что она скучала по нему. Так что я перестал улыбаться и, думаю, с тех пор не было потребности это делать. Я говорю тебе это не для жалости, — я отбрасываю прочь эти дурацкие чувства. — Я говорю это, потому что... если уж быть с тобой честным, я тоже это ненавижу. Ненавижу, что похож на него и... прости, это не обо мне. Это о тебе. Прости, я...

Джулианна качает головой, хватая мою свободную руку, прежде чем успеваю ее отдернуть.

— Нет, нет, я не против. Я здесь ради тебя, Лэндон, — она сжимает мою руку. — Спасибо, что доверился, и обещаю, ты всегда можешь мне открыться, — Джулианна нежно водит круги по моей руке. — Я всегда рядом, хорошо?

Тяжесть в груди ослабевает, и дышать становится чуть легче.

— Хорошо.

— А мне она нравится.

— М-м?

— Знаю, ты сказал, что ненавидишь ее, но мне нравится твоя улыбка. Прости, что заставляла делать то, что тебе некомфортно. Но просто хотела, чтобы ты знал: ничто не изменит того, как я люблю ее видеть, и того, как появляются твои ямочки на щеках. Это все, что я хотела сказать. Просто чтобы ты знал.

Жар поднимается по шее к щекам, и мои губы непроизвольно растягиваются. Должно быть, она отлично меня читает, потому что еще раз сжимает мою руку, прежде чем отпустить ее и сменить тему.

— Ну что, тебе не интересно, что я написала у тебя на шее?

Я рад смене темы, но не тому, что она убрала руку.

— Есть предположение, но, пожалуйста, просвети меня.

Она улыбается с хитринкой.

— Если честно, это очень мило, одна из моих лучших работ. Это крылья ангела, с моими инициалами между ними и нимбом сверху.

— Конечно, ты сделала бы что-то такое, — я разрезаю блинчики и отправляю их в рот, но замираю с полным ртом, заметив нечто сверкающее в ее глазах. — Что?

— Давай заключим пари.

Я подавляю смешок.

— Тебе стоит это переосмыслить.

— Боишься проиграть? — дразнит она. В ее глазах — уверенный блеск.

— Я никогда не проигрываю.

— Ну конечно, — протягивает она с сарказмом. — Итак, да или нет?

Я размышляю над этим, разрезая блинчики, но сдаюсь.

— Ладно. И лучше, чтобы это было не что-то посредственное. Пусть оно будет стоящим и оправдает мое время.

Джулианна с досадой закатывает глаза, но я замечаю крошечную улыбку в уголках губ.

— Если я сдам выпускной экзамен, ты должен будешь ее набить у себя на шее.

Я должен был это предвидеть, но почему-то это все равно застало врасплох. Вот что бывает, когда слишком разболтаешься.

— Ладно, — я барабаню пальцами по столу. — Но ты должна получить не меньше девяноста пяти, и я тоже должен что-то получить, если ты не сдашь.

— Погоди, нет, ты не будешь устанавливать правила. Это я придумала пари, — возражает она, хмуро глядя на меня.

Я пожимаю плечами, сохраняя равнодушие.

— Без разницы.

— Боже, ты просто мудак, — она не отводит взгляд, яростно нарезая свои блинчики.

Я усмехаюсь.

— Ну, если тебе от этого станет легче, я уверен, что ты сдашь.

Джулианна смущенно улыбается.

— Да, опять же спасибо тебе. Если бы не ты, я бы опять завалила.

— То, что я сказал ранее, — твой успех не моя заслуга. Ты сделала это сама, и хочу, чтобы ты это поняла, потому что я это вижу.

Все, что говорил, было сгоряча, потому что ее это заводит, но я не имел этого в виду. И очень надеюсь, что Джулианна не верит, что это из-за меня. Я просто научил ее другому методу решения, но все сделала она. Ангел не видит этого, потому что слишком поглощена погоней за идеальной оценкой, но она умна.

— Ты так говоришь, но напомнить тебе, что я уже проваливала этот предмет? Я просто не...

— Ты очень умна, и мне нужно, чтобы ты поверила в это, потому что я верю. Провалить один раз, два или больше — ничего не значит. Есть много факторов, которые повлияли на провал, но это не значит, что ты не умна. Мы все учимся по-разному.

Она убирает прядь волос за ухо.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю. Ты — заноза в одном месте, но ты умна.

Это вызывает у нее смешок, и Джулианна пинает меня по лодыжке.

— Я правда не могу тебя терпеть.

Откладывая вилку, хватаю ее за колени и зажимаю их между своих ног, не давая ей сделать это снова, потому что знаю — она повторит.

— Хочешь, я напомню тебе, что я на тебе написал? — она заливается румянцем.

— Заткнись.

— Если ты не сдашь, ты должна будешь набить одни из тех слов у себя на теле, и я выберу, какие именно.

Ее глаза округляются, и она пытается высвободить ноги, но я не позволяю.

— Нет, абсолютно нет.

Знаю, она отказывается, потому что догадывается, какое из двух слов я выберу. Мне очень нравится «Собственность Лэндона Тейлора», но «Шлюшка, кончающая на Лэндона Тейлора», пожалуй, победит. Ее я написал чуть ниже линии ее бедер. Никто и никогда ее не увидит, если только на ней не будет нижнего белья.

Поняв, что я не уступлю, Джулианна с силой выдыхает.

— Это чересчур, и ты сам это знаешь. Я что-нибудь набью, но не эти слова.

— Либо принимай, либо нет, — я выдерживаю ее затвердевший взгляд.

Ангел обдумывает это, но, когда ее взгляд скользит к окну рядом с нами, глаза вспыхивают, и на губах появляется хитрая усмешка.

— Я хочу изменить условия пари. Если сдам и получу больше девяноста пяти, ты разрешишь мне поводить твою машину.

Все вокруг замирает, я откидываюсь назад и качаю головой.

— Нет. Никто не водит мою машину, и последнее, что мне нужно, — это чтобы ты ее разбила или, что хуже, убила нас обоих. Ты вообще умеешь водить на механике?

Джулианна обиженно фыркает и показывает мне средний палец.

— Во-первых, я отличный водитель, и нет, не умею, но могу научиться. И если ты это говоришь потому, что я в тот раз въехала в твою машину, то прости, — она делает паузу. — Я правда сожалею, что врезалась в твою машину и взвалила вину на тебя. В тот день мои родители, они... ну, знаешь, это не важно, потому что нет оправдания тому, что сделала, но мне правда жаль. Клянусь, я собиралась извиниться, но тогда ты вылил на меня тот напиток.

— Мне жаль, что так вышло, — я потираю затылок, вспоминая тот день. — Ты была рядом, а я все еще злился. Мне правда жаль.

Она улыбается, пожимая плечами.

— Ничего. Я это заслужила.

— Нет, не заслужила. Я вел себя мелко и по-детски... — думаю о том дне, когда она ударила меня. — Ты в тот день плакала, да?

— Я иногда забываю, какая у тебя прекрасная память, — Джулианна водит кончиком вилки по сиропу, выводя на тарелке восьмерку. — Да, плакала, но это глупо. Я вела себя неразумно и драматично.

— Ты никогда не бываешь неразумной или драматичной. Хочешь поговорить об этом? — я провожу большими пальцами по ее коленям.

— Нет, а то ты правда возненавидишь меня, потому что это глупо.

— Этого не случится, — потому что ты мне слишком нравишься, чтобы когда-либо мог так к тебе относиться. Сердце сжимается от этой мысли, но я отбрасываю ее. — Обещаю.

— Родители должны были помочь мне с переездом в тот день, но после ссоры с мамой они не приехали. Пощажу тебя и опущу детали, но это моя вина, потому что, если честно, я была неблагодарной, и они не были неправы. У меня есть все благодаря им, а в тот момент я этого не проявляла. Но ничего... они прислали «Ровер».

Она смеется, но смех этот неуклюжий и суховатый, а я ничего не говорю, потому что чувствую — Джулианна хочет сказать что-то еще. Так что я молчу и слушаю.

— Знаю, что у меня есть привилегии. Мне даже не стоит этого говорить, потому что есть оба родителя, которые могут меня обеспечить и дать все. Именно благодаря им на мне эта куртка за пять тысяч долларов, но иногда хочется чего-то большего, чем просто материальные вещи. Иногда хочу, чтобы они сказали мне, что гордятся мной или что я достаточно стараюсь, потому что никогда не чувствую, что это так. И чувствую себя такой глупой, потому что понятия не имею, как стать для них достаточно хорошей. Но иногда я боюсь, что буду «слишком», и ненавижу быть для них обузой. Поэтому улыбаюсь и стараюсь красиво выглядеть, потому что чувствую, что это все, на что я способна, — она кусает дрожащую губу, смотрит вдаль и съеживается, словно пытается стать меньше. — Звучит так глупо. Прости. Я жалуюсь на своих родителей, когда у Габби вообще нет возможности видеть своих. Боже, я звучу так эгоистично.

— Пожалуйста, не извиняйся, — я выхожу из-за стола в кабинке, и, увидев это, она подвинулась, позволяя сесть рядом. Я бы обнял ее, если бы кабинка не была такой тесной, поэтому ограничиваюсь тем, что беру ее руку. — Ты не звучишь эгоистично, ты не неблагодарна, ты не избалована и не глупа.

Я правда ненавижу себя за то, что не знаю, что еще сказать. Конечно, когда-то я хотел того же, чего хочет она сейчас, но прошло так много времени, что разучился волноваться из-за Джона, чего-либо или кого-либо. Я также не могу заставить себя любить его или кого бы то ни было.

Любовь непостоянна и ненадежна, и так ненасытна, что не хочу иметь с ней дела.

Проводя большим пальцем по ее костяшкам, я говорю то, что приходит в голову, и надеюсь, что не облажаюсь.

— Мне ненавистно, что родители заставляют тебя так себя чувствовать, потому что ты не обуза. Ты очень далека от этого. Если уж быть откровенным, мне нужно больше тебя, потому что мало. И знаю, что это не одно и то же, потому что ты ждешь этого от родителей, но я вижу тебя, и вижу, что ты — не что из того, что ты только что назвала. Ты не просто твои улыбки или твоя красота. Ты — чертова Джулианна Спаркс. Ты умна, способна, сильна, остроумна. Ты — это все и еще больше. Обещаю. И надеюсь, ты знаешь, что я имею это в виду.

Джулианна морщит нос, ее глаза становятся стеклянными, а уголки — влажными от непролитых слез.

Черт, что я только что натворил?

— Прости, я не силен в словах и...

— Нет, нет, — она часто моргает, делает дрожащий вздох, и, наконец, по ее лицу расплывается искренняя улыбка. — Спасибо.

Я запечатлеваю этот момент, чувствуя облегчение, что не облажался.

— Не благодари. Я имел в виду каждое слово, — улыбаюсь, ее взгляд падает на мои губы, и на этот раз я не скрываю улыбку. — Договорились.

— Договорились? Правда?

Я серьезно не могу поверить, на что согласился. Все ради нее.

— Да, правда.

Джулианна сияет, глаза сверкают от возбуждения.

— На первом курсе я врезалась в твою машину. На последнем — буду ее водить. Кто бы мог подумать? — она закидывает ногу на ногу, и когда задевает мое колено, то убирает ее, но я хватаю за лодыжку и кладу ее ногу себе на колено.

— Да, кто бы мог подумать?