Лэндон
— Лэндон?
Я моргаю, очищая затуманенное зрение.
— Что?
— Ты снова отключился, — говорит Рейд, его голос мягкий. — Давай сделаем паузу, чтобы вернуться в настоящее. Подумай о той одной вещи или человеке, который заставляет чувствовать себя лучше, и почему бы тебе не рассказать мне, какая на ощупь твоя цепочка?
— Холодная... твердая... тяжелая...
Мои парализованные, замороженные мысли оттаивают, пока Джулианна медленно начинает заполнять собой каждый уголок сознания.
Та едва заметная ямочка, что проступает на ее правой щеке, когда улыбается. Тепло в ее глазах и то, как они светлеют, когда она раскрывается и говорит о музыке и преподавании. То, как на ощупь и как сияет ее шелковистая, гладкая кожа, будь то под солнцем или луной. Мелодичное напевание и то, как движутся ее изящные пальцы по любой поверхности. Но из всего, что есть в ней, что исходит от нее и окутывает разум, возвращает меня, притягивая, — это ее голос и цвета, которые он пробуждает. Это стягивает все во мне, что отключилось, обратно к реальности.
Я фокусирую взгляд на Рейде. Как всегда, он смотрит на меня терпеливо и с участием.
— Хочешь поговорить о том, что вызвало у тебя такие чувства?
Напряженный пузырь тишины, в котором мы находились, лопается. В голове война, метание между тем, чтобы открыться или нет. Логически, говорить не о чем. Мои чувства — фигня, и нужно перерезать эту петлю, что постоянно тянет меня назад, в прошлое.
Логически понимаю, что нужно говорить, потому что та самая петля тянет меня под воду, и чувствую, что снова медленно тону.
Выпрямляясь, я вздыхаю.
— В эти выходные я чувствовал себя перегруженным, и не уверен, как это переварить. Для меня это не имеет смысла, потому что все было не плохо.
Это не имеет смысла, потому что я всегда ассоциировал чувство перегруженности с чем-то плохим.
Это вызывает у него полуулыбку.
— И что же ты делал в эти выходные?
Почти улыбаюсь, вспоминая, как Джулианна сняла мои очки и поставила их на тумбочку, когда решила, что я уснул. И как ее подушка для тела оказалась на полу, а ее нога перекинулась через мою.
— Я был с Джулианной.
Рейд цокает языком и улыбается с понимающим видом, затем кладет блокнот и ручку на стол. Он знает о аварии, знает о нашей взаимной ненависти все эти годы, о том, как она переехала к девчонкам, как я занимаюсь с ней, и о том, что немного открылся ей.
Он смотрит на меня мгновение, словно обдумывая, как подойти к тому, что хочет сказать.
— Так, только не закрывайся от меня, хорошо?
Я хмурю брови.
— Хорошо?
Наклоняясь вперед, он ставит локти на колени и сплетает пальцы. Рейд смотрит и улыбается мне так, как это делал бы Джаггер, — по-дружески, расслабленно.
— Как ты думаешь, возможно, так себя чувствуешь, потому что она тебе нравится по-романтически, и тебе кажется, что все произошло слишком быстро?
Моя спина напрягается, дыхание становится поверхностным.
— Я, ну, я, мы... — я провожу пальцами по цепочке, спотыкаясь на словах. Что со мной? Я не запинаюсь.
— Все в порядке, — успокаивает он меня. — Я думаю, у тебя возникли к ней чувства и немного сложно их осознать. Мне кажется, ты чувствуешь себя перегруженным, потому что это спровоцировало воспоминания, и ты запаниковал.
Я провожу ладонью по бороде, опуская взгляд на ковер.
— Она появилась из ниоткуда... — я замолкаю, тихо усмехаясь про себя, вспоминая день нашей первой встречи. — И я не про саму аварию. Она появилась из ниоткуда, и это было так неожиданно. Это не как если бы на тебя вылили ведро холодной воды. Это неожиданно, как когда ты видишь фотографию захватывающую дух. Знаешь, чего ожидать, когда приедешь туда, потому что уже видел снимок, но, оказавшись на месте, понимаешь, что фотография не передала и половины великолепия. Потому что когда ты там, когда по-настоящему все это впитываешь, это намного лучше, чем любая картинка или чье бы то ни было описание.
Кровь приливает к лицу, и сердце бьется медленно, но сильно. Каждый удар оглушителен. Кончики ушей становятся горячими, как и щеки, и медленно тепло распространяется вниз по телу.
Вот что она со мной делает, вот как заставляет чувствовать. Она не воплощение солнца. Она и есть солнце, и все, чего я хочу, — это продолжать вращаться вокруг него — вокруг нее.
Рейд ничего не говорит, но могу предположить, что он дает мне время впитать и переработать все это. Обдумываю свои слова и его. Я не удивлен, когда наконец признаю то, что отталкивал.
— Она мне нравится, но не могу позволить себе эмоционально привязываться к кому-то, кто, возможно, не отвечает тем же. К кому-то, кто в конечном счете уйдет. Я видел, как отец собирал вещи и обещал, что вернется, но он ушел и не вернулся. Мать умерла у меня на руках. И я почти потерял себя в попытках удержать связь с ними. Я больше не хочу никогда так себя чувствовать.
Я ловлю отскок и закидываю мяч в кольцо.
Арена взрывается овациями и скандированием, а группа играет, еще больше распаляя и без того неистовую толпу. Я чувствую вибрацию от их прыжков через подошву кроссовок, это подстегивает адреналин, бегущий по телу.
До конца нашей первой игры сезона осталось десять минут, и я могу уверенно сказать, что мы победим. И говорю это не в том высокомерном, «я-чертовски-самоуверенный» смысле, но мы ведем на двадцать очков, и так было с первой половины игры.
Я не стану принижать усилия нашей команды-соперника, Южного Далласского Университета. У них сильный снайпер, и защита у них хорошая. Черт, для той команды, что они собой представляют, они довольно великолепны. Я не сомневаюсь, что могли бы обыграть другую команду, но не нас.
Пусть ТиДжея здесь и нет, но мы играем довольно здорово по сравнению с нашей первой игрой в прошлом сезоне. Мы тогда чуть не провалились, и это могло стоить нам первой победы, но не сегодня. Потрясающе, как все играют. Даже Малик, насчет которого я сомневался, тянет свою линию.
Мне не следовало в них сомневаться, но последние несколько недель тренировки были жестокими. И дело не в тренере Уоррене и всем, что он заставляет нас делать, а в ребятах. Что-то не работало. Все были не в себе, их мысли витали не на площадке, а где-то еще или о ком-то еще, но сегодня все не так.
Мы все работаем синхронно, все знаем, где и когда нам нужно быть, словно общаемся телепатически. Химия между нами потрясающая, и я вижу, что тренер Уоррен доволен, даже Сейнтом, который сегодня сделал несколько рискованных бросков. Но поскольку он — Сейнт, каким-то образом ему удалось все их реализовать. Понятия не имею, как он это делает, как делает это так легко, да еще и звучит это так удовлетворительно.
Я до сих пор не понимаю, почему он не выставил кандидатуру на драфт. Он мог бы запросто оказаться среди пяти лучших игроков драфта. Но это неважно. Он здесь и отчасти причина двадцати семи набранных очков, следом за ним Джаггер с двадцатью одним.
К концу игры ЮДУ50 удается набрать еще несколько очков, но мы все равно выигрываем у них с разницей в двадцать пять, и для всех, кроме меня, это означает только одно.
— О, нет, ты не отвертишься! — Сейнт перебрасывает руку через мое плечо, прежде чем успеваю спрятаться у себя в комнате.
Я стряхиваю его руку.
— Я сказал, что не пойду.
Все ребята решили пойти в «Ликвид» праздновать, и хотя я полностью за то, чтобы они отмечали, сам предпочел бы остаться в стороне. Я мирюсь с громким шумом на играх, потому что он будет, нравится мне это или нет. Это часть игры. Но тусовки после игры — вот где я провожу черту.
Мне нужен перерыв от шума, потому что чувствую себя перегруженным, и сегодня не хочу чувствовать запах алкоголя. После того как открылся Джулианне, я стал чувствовать больше того, что пытался оттолкнуть. Нахождение рядом с пьяницами и выпивкой только всколыхнет все в голове.
Кстати, о Джулианне, мы не виделись с прошлой среды. Не по выбору, просто оба были заняты: я — баскетболом, она — работой, сестринством и учебой. Поскольку профессор Робертс перенес тест на следующий понедельник, она решила поработать, чтобы отвлечься.
Я бы пошел к ней, но сегодня у нее с девчонками «Фриманс», и, думаю, дистанция нам полезна. В последнее время я стал скучать по ней уж слишком сильно.
— Лэндон, — он пощипывает переносицу, выдыхая с раздражением. — Ты должен пойти с нами. Мы победили! — он хватает меня за плечи и трясет. — Мы, блин, победили! Нам нужно отпраздновать!
Я бесстрастно смотрю на него и отступаю, позволяя его рукам беспомощно повиснуть.
— Во-первых, если еще раз крикнешь мне в лицо — получишь в глаз. Во-вторых, не хочу идти, так что хватит спрашивать.
Он проводит пальцами по влажным черным волосам и ухмыляется.
— Как насчет того, чтобы просто побыть с нами час, не больше, а потом ты сможешь уйти?
Уклоняясь от него, спускаюсь по лестнице, а он следует за мной. Я не люблю применять силу, но, кажется, сейчас начну. Сейнт донимает меня всю дорогу, пока мы не оказываемся внизу, но его голос стихает, когда слышу знакомый низкий голос.
Я спотыкаюсь и почти бегу обратно наверх, но он замечает меня, прежде чем появляется шанс скрыться.
— Лэндон, привет, — Джон приветствует меня широкой улыбкой, от которой у уголков его глаз собираются морщинки. — Поздравляю с победой.
Он стоит посреди нашей гостиной, заполняя собой все пространство одним своим ростом и отравляя то немногое, что осталось от моего хорошего настроения.
Я пытаюсь вдохнуть, но воздух вокруг стал горячим, разреженным, и дышать трудно.
Воспоминания всплывают, терзая разум, напоминая обо всем, что пытался забыть. У меня неплохо получалось, но Джон — как паразит. Он появляется в моей жизни, запуская те чувства, что так старательно закапывал, но за мой счет он возвращается, и вместе с ним возвращается петля.
Потому что, когда смотрю на его лицо, я вижу себя, а это напоминает, как сильно мать меня ненавидела. Как она не могла выносить моего вида, как желала и признавалась — в пьяном угаре — что сожалеет, что родила меня.
Стискиваю зубы, мой взгляд скользит в сторону Джаггера, который смотрит на меня с извинением.
— Прости, я пытался написать тебе, — беззвучно говорит он, указывая большим пальцем за спину, и вместе с остальными ребятами ретируется.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, переходя сразу к делу.
— Сын, я здесь, чтобы...
— Я тебе не сын, — говорю я резко.
Каждая клеточка тела кричит, чтобы я убрался отсюда, потому что нет ни капли терпения иметь с ним дело. Я запросто могу отмахнуться от кого угодно, поставить на место, и плевать, что они делают или не делают. Но этот человек — ему достаточно всего один раз взглянуть на меня, и все эти с таким трудом выстроенные стены рушатся.
Самодовольная улыбка сползает с его лица, и он с усталостью выдыхает.
— Почему ты все должен так усложнять? Я здесь, чтобы повидать тебя, потому что мы не виделись несколько месяцев.
В виске пульсирует боль.
— И на то есть причина.
Его губы сжимаются в тонкую ниточку.
— Господи Иисусе, Лэндон, я здесь, потому что хочу быть. Я здесь, потому что скучаю по тебе.
Из меня вырывается плоский, без единой нотки юмора смех.
— Немного поздно для этого, не находишь?
— Не надо. Не здесь, — его взгляд становится тверже, пронзая меня предупреждающим жестом, бросает взгляд на кухню, где собрались все.
— Иначе что?
Я чувствую острие ножа, которое дразняще тычет в натянутую, как струна, напряженность, окутавшую нас.
Тело Джона напрягается, выражение лица становится мрачным.
— Не. Сейчас. Чертово. Время. — произносит он, вкладывая в каждое слово остроту и яд.
У меня хрустит челюсть, и последние крошки самообладания рассыпаются в прах.
— Я не знаю, что тебе от меня нужно сейчас, чего не было раньше?
Его ноздри раздуваются, и в глубине стальных глаз закипает гнев.
— Почему ты не можешь просто отпустить и забыть? Я сделал все, что в моих силах, чтобы все исправить. Сделал все, чтобы дать все, что тебе нужно. Я не идеальный человек, Лэндон. Ты должен пойти мне навстречу. Знаю, что совершал ошибки, но разве я не заплатил за них сполна?
Мой рот кривится насмешливо.
— Ты здесь только затем, чтобы очистить свою совесть. Так что проваливай к черту со своими извинениями. Они были нужны мне, когда мне было шесть. Сейчас не нужны.
Его лицо пылает от раздражения.
— Я не должен тебе извинений за то, что ушел от твоей матери. Я не был счастлив. Мне нужно было сделать то, что лучше для меня, — он проводит рукой по лицу, закатывая глаза. — И не должен тебе объяснений, так что хватит вести себя так, будто я должен.
— Ты нарушил обещание. Ты сказал, что вернешься, и так и не сделал этого.
Его взгляд устремляется на пол, словно ему стыдно, что я об этом заговорил.
— Возникли обстоятельства.
Возникли обстоятельства.
Нож вонзается и проворачивается в животе, но, несмотря на неоспоримую боль, которую чувствую, это не останавливает ярость, бурлящую во мне. Челюсть болит от того, как сильно ее сжимаю, и костяшки пальцев, я уверен, белые, пока сжимаю кулаки по швам.
Я моргаю раз, и все вокруг расплывается и темнеет.
— Верно, — протягиваю я. — Возникли обстоятельства...
— Послушай, я...
— Ты знаешь, что я убирал ее блевотину почти каждый чертов день. Я научился готовить в семь лет. Я умолял ее стать лучше ради меня, потому что она была всем, что у меня было. Ты знаешь, что я вытаскивал осколки стекла из своего ебаного лица, потому что она ненавидела, когда я улыбаюсь, потому что выгляжу как ты. Ты не мой отец, потому что будь ты им, ты бы не позволил мне через это проходить. И отец не заставляет своего ребенка чувствовать себя обузой за то, что он существует. И как ты смеешь просить меня забыть... — я шиплю, и голос срывается, но прочищаю охрипшее горло и с усилием втягиваю воздух. — Когда ты лучше кого бы то ни было знаешь, что я не могу? Как, блин, ты смеешь, когда знаешь, что я до сих пор чувствую запах блевотины, до сих пор слышу, как она давится ею, каждый день, — холодная дрожь пробегает по позвоночнику, и мурашки, словно от иголок, выступают на моей горячей коже. — Будь ты моим отцом, не отсутствовал бы большую часть моей жизни, но вместо этого ты играл в семью с другими. Так что нет, Джон, я не могу пойти тебе навстречу и не собираюсь этого делать никогда. Пошел ты. Ты чертовски жалкий, дерьмовый пример человека. Не более чем мужчина, который произвел сперму.
Он поднимает руку, но замирает, оставляя ее висеть в воздухе.
Я не вздрагиваю и не отступаю. Апатично смотрю на него, не обращая внимание на его лицо, побагровевшее от ярости, на тело, сотрясаемое гневом, и на ладонь, замершую в сантиметрах от моей щеки.
— Ударь меня, — я делаю шаг вперед, убирая руки за спину. — Давай. Ударь. Пожалуйста, дай мне повод оформить запретительный приказ.
Он не успевает ни пошевелить мускулом, ни раскрыть рот, как Сейнт встает между нами, отгораживая от Джона.
— Вон, — лед в его голосе замораживает накаленную атмосферу. — Вон. Я не буду просить дважды.
Джон опускает руку.
— Лэндон, я...
Не удостоив его взглядом, я резко разворачиваюсь на каблуке, поднимаюсь в свою комнату и захлопываю дверь.
Все тело дрожит, гнев накатывает тяжелыми, ядовитыми волнами. Каждая новая волна ярости растет и бьется о меня все сильнее, пока не начинает казаться, что я задыхаюсь от горечи и мерзости воспоминаний.
Забудь, двигайся дальше, встреть меня на полпути. Это все, чего он хочет, все, что его заботит. Он не хочет говорить о прошлом, не хочет признавать то, что совершил, не хочет запятнать образ того человека, которым, как верит, является. Потому что в его глазах, несмотря на все недостатки, он — хороший отец, мужчина, который многое принес в жертву ради семьи.
Может, он так и поступал ради Люси, Эштона и своей жены, но я не припоминаю, чтобы он когда-либо делал это ради мамы. Ради меня.
Я ждал, потому что он обещал, что вернется за мной. Он обещал, что вернется. Но для него я был всего лишь второстепенной мыслью, запоздалым воспоминанием.
— Черт, — я пытаюсь выровнять прерывистое дыхание, выплыть из темноты, в которой тону, но не могу сосредоточиться ни на чем, кроме гитары на подставке. Я хватаю ее, готов разнести к чертям эту дурацкую штуковину, но замираю, занесши ее в воздухе.
— Добро пожаловать в клуб нерешенных проблем с отцами и прочего дерьма. Мы собираемся по воскресеньям в пять. Молотки прилагаются, а если предпочитаешь биты — они тоже есть, как и кувалды, мои любимые.
Я моргаю, приглушенные звуки и туннельное зрение медленно рассеиваются, и узнаю этот оживленный, стрекочущий голос.
Оборачиваюсь через плечо: Сейнт крепко и уверенно держит гитару за гриф. Он улыбается мне. Не своей обычной раздражающей ухмылкой, а с пониманием.
— Отвали, — я пытаюсь вырвать гитару из его рук, но он не отпускает, лишь крепче держит. — Чувак, проваливай из моей комнаты. Немедленно!
— Уйду, если ты пойдешь с нами.
— Я не собираюсь в «Ликвид», и если спросишь еще раз, клянусь, я тебя ударю, — я сказал это серьезно, и он знает, что не шучу, но даже не шелохнулся. — Вон...
— Мы идем не в «Ликвид». Мы идем на терапию, — он сияет.
— Мне сейчас не нужен Рейд.
— Мы идем не к нему. Давай, а то я тебя силой потащу, и будет некрасиво, — он забирает гитару из моих рук и ставит ее обратно на подставку, затем направляется к двери. — Я не буду задавать вопросы, и ты тоже. Договорились?
— Договорились.
Выходя, он возвращается, бросает взгляд на зеркало.
— Это мое?
Я киваю.
— Она тут была, да? — спрашивает он, но не ждет ответа, хватает зеркало и выходит. — Сорян, оно для меня дорого как память. Я тебе другое достану. И поторопись, не заставляй меня применять силу.
— Я никогда раньше не был в комнате гнева, — говорит Джейден, надевая комбинезон, который вручил нам Сейнт.
Он не говорил, куда мы едем, пока не остановился у «Happy Purging» — большого здания, где есть комнаты, в которых можно крушить все подряд.
Сейнт установил два правила. Всегда носить защитную экипировку. Не трогать его плейлист.
Он сказал, что иногда приходит сюда, потому что это его счастливое место, и даже есть ключ, так как раздает парням, которые здесь работают, билеты на игры. Так что за то, что мы здесь допоздна, нам ничего не будет.
— Держи, — Джаггер протягивает мне защитные очки. — Прости насчет Джона. Клянусь, я пытался...
— Это не твоя вина. Сколько вы слышали?
Ребята замолкают, и этого достаточно, чтобы понять — они слышали все. Как иначе? Мы не особо-то и шептались.
— Эй! — Сейнт хлопает в ладоши, когда из динамика над нами начинает литься музыка. — Давайте, ломайте что ни попадя!
— Dancing Queen? — Малик с насмешкой приподнимает бровь.
— Правило номер три: не задавать вопросов о моем выборе музыки. — Сейнт ухмыляется во весь рот, сжимая в руках кувалду.
Я хватаю со стены биту и выпускаю гнев на все хламье, усеявшее комнату. Вся накопленная фрустрация покидает тело, и к концу чувствую себя немного лучше. Удивительно, но выбор музыки Сейнтом помогает ослабить давление в груди.
Песни сменяют друг друга: Back on 74 от Jungle, I Gotta Feeling от Black Eyed Peas, The Spins от Mac Miller, Seven Nation Army от The White Stripes и многие другие.
Сейчас из динамиков гремит Don't Stop Me Now Queen, и это действительно завело ребят, особенно Сейнта. Он приходит в восторг от кувалды, потому что крушит мониторы, словно они сделаны из бумаги.
Но теперь, когда играет «Float On» от Modest Mouse, они все смягчаются. Ребята все еще ломают вещи, но стали немного спокойнее. Покачивая головами, они подпевают и размахивают инструментами.
Я делаю перерыв, чтобы перевести дух, и наконец чувствую, как выныриваю из глубины мутной воды, в которой тонул.
Пока беру одну из бутылок с водой, что принес Сейнт, поднимаю телефон и нахожу несколько сообщений от Джона. Я почти блокирую его, но он и все остальное запихиваются в ящик и надолго забываются, когда всплывает сообщение, а за ним еще одно.
Ангел: Поздравляю!!!
Я не знаю, что она со мной делает. Не могу объяснить тот восторг, что охватывает мое тело, тепло, что поднимается по шее к щекам, или то, как сами собой приподнимаются уголки губ. Не могу описать, что я из-за нее чувствую, но что знаю точно — так это то, что вдруг забываю, что привело меня сюда.
Ангел: И я не имела ни малейшего понятия, что происходит, так что не спрашивай. Знаю только, что ты забил, и на этом мои познания заканчиваются.
Ангел: И они зовут тебя Мрачным??? Я столько всего пропустила!
Это дурацкое прозвище придумал спортивный аналитик на втором курсе. Они заметили, что я не улыбаюсь, и после того, как столкнулся плечом с одним типом, я якобы посмотрел на него сверху вниз, как Мрачный Жнец51. Это глупо, но прилипло.
Я: Ты правда смотрела игру? Я думал, ты ненавидишь баскетбол?
Ангел: Я никогда не понимала эту игру, а потом появился ты. Ты мне не нравился.
Я: Так значит, теперь нравлюсь?
Ангел: Это уже перебор. Я тебя терплю.
Я: А по-моему, ты делаешь куда больше, чем просто терпишь, когда я тебя трахаю.
Ангел: Только потому что, и мне больно это признавать, но ты даришь великолепные оргазмы.
У меня дергается щека.
Я: Так это значит, ты придешь на игру?
Ангел: Не знаю... надо много чего обдумать.
Я: Например?
Ангел: У меня нет джерси, и я не понимаю правила.
Джулианна в моей джерси? Вот это фантазия, которую я бы хотел претворить в жизнь.
Я: Я достану тебе. И научу тебя.
Ангел: Я большая поклонница номера 55.
Я кривлюсь.
Я: Это номер Малика.
Ангел: Я в курсе.
Я: Даже не думай появиться в джерси другого парня. Я в такие игры не играю, Джулианна.
Ангел: Приложение: 1 изображение
Моя челюсть сжимается, когда я смотрю на экран. Она прислала фотографию своего среднего пальца, но на заднем фоне видно, что на ее ноутбуке открыта страница с подтверждением покупки джерси.