Лэндон
— Тебе не обязательно это делать... — Джулианна запрокидывает голову, глаза закрываются, и с губ срывается довольный вздох, пока я нежно массирую ее тело намыленной мочалкой. — Я могу сама.
— Знаю. Но я хочу о тебе позаботиться, — я провожу мочалкой по ее груди, как следует намыливаю и опускаюсь ниже.
Звук ее голоса погружает меня в цвета, которые всегда вызывает. Мерцающие, изменчивые лучи занавесей. Они кружатся и движутся непредсказуемо, прямо как наши отношения.
Что-то грозное вспыхивает в груди, но тут же угасает, когда я щурюсь, а она одаряет меня любимой мягкой улыбкой.
Ненавижу свое отвратительное зрение. Мне пришлось снять линзы перед тем, как залезть в душ.
— Но ты уже позаботился.
— Позаботиться о твоих сексуальных потребностях — не в счет, — убедившись, что она вся намылена и пена покрывает переднюю часть ее тела, я разворачиваю ее и массирую мочалкой шею и плечи, постепенно опускаясь ниже. — А это я просто забочусь о тебе. Не потому, что должен, а потому что хочу.
Я не хочу, чтобы она неправильно поняла, зачем это делаю. И надеюсь, что голос достаточно передает, как сильно мне это нравится. И надеюсь, что то, как я орудую мочалкой, — нормально, потому что стараюсь быть как можно нежнее.
Я не мастер подбирать слова, но умею быть полезным. Это самый необходимый минимум, но все же надеюсь, она чувствует, что я стараюсь изо всех сил. Надеюсь, я не облажался, потому что никогда такого не делал. Я никогда не заботился ни о ком, кто не был пьян.
На мгновение воцаряется тишина, а затем она убирает выбившуюся из пучка влажную прядь за ухо.
— Лэндон?
— Ага?
Я слышу, как Джулианна сглатывает, и кажется, она переминается с ноги на ногу.
— Что мы делаем?
Моя рука замирает под тяжестью этого вопроса. Знаю, о чем она спрашивает, потому что и сам себе задавал тот же вопрос. Один день мы ненавидим друг друга, не можем находиться в одной комнате, кидаемся взглядами и спорим, словно от этого зависит наша жизнь, а потом... это.
Крадущиеся взгляды, когда мы на людях. Ночи, кровати и слова, которые делим наедине.
— Не знаю. Но мне нравится то, что это такое, — честно отвечаю я.
— Да, мне тоже, — ее голос почти неслышный шепот, когда она прислоняется спиной к моей груди.
Повесив мочалку, обнимаю ее спереди и притягиваю так, что горячая вода обрушивается на наши тела, смывая мыло. Мы стоим под потоком воды в тишине, пока Джулианна не просовывает пальцы между моими и ослабляет мои объятия.
Джулианна поворачивается, скользит руками по моей груди и обвивает плечи. Снова щурюсь, чтобы разглядеть ее получше, и она хихикает.
Я смотрю на нее безразлично.
— Прости, знаю, что не смешно, но ты выглядишь мило, — ее голос смягчается, от чего моя грудь расширяется.
— Ненавижу, что не могу видеть тебя четко.
Я слышу, как она резко вдыхает.
— Но ты можешь чувствовать меня. И слышать. Просто сосредоточься на звуке моего голоса и цветах, которые ты видишь. Я всегда так делаю...
— Что всегда делаешь?
— Я думаю о твоем голосе и о том, какие чувства он у меня вызывает...
Сердце сжимается, и я хочу спросить еще, но знаю, что не стоит. Блин. Что мы делаем? Нет, что делаю?
Должно быть, она чувствует мое беспокойство, потому что откашливается и меняет тему.
— Спасибо.
— За что? — я обвиваю руками ее талию, поднимаю, и она обвивает меня ногами.
Джулианна смахивает волосы с моего лба
— Что позаботился обо мне. Со мной никто никогда так не поступал. Так что спасибо.
Сердце бешено колотится, и я клянусь, вода стала как будто горячее.
— Не благодари меня за самый необходимый минимум. Это меньшее, что я мог сделать.
Она сдерживает смешок, приподнимая коричневую бровь.
— Опять этот минимальный минимум?
— Надеюсь, ты поднимешь свои стандарты, потому что это — ничто, — она с насмешкой отдает честь, ухмыляясь.
— Это будет твоей виной, если я не найду никого, кто будет им соответствовать.
Мне следовало бы отмахнуться от этого, но что-то уродливое и завистливое поднимает голову и прочно застревает в груди.
— Было бы жаль, если бы ты так никого и не нашла, — равнодушно говорю я. Она смотрит на меня, кажется, с укором.
— Это не очень обнадеживает.
— О, прости, — цокаю я языком. — Позволь перефразировать. Какой же стыд, если ты никого не найдешь
— Мудак. Звучит не лучше, — она дергает меня за волосы на затылке.
Я щипаю ее за задницу, и она вздрагивает, прижимаясь ко мне, но это ошибка, потому что теперь, когда мы не застряли в сладком тумане, мозг будто обостренно осознает какие мы голые и мокрые. Как ее большие сиськи и киска прижаты ко мне, и, кажется, она думает о том же, потому что тяжелый взгляд снова опускается к моим губам.
Мы оба молчим, пока опускаю ее так, что ее теплая влажная киска скользит по моему члену.
Я сдерживаю стон, сжимая челюсти, когда она медленно подает бедрами вперед.
— Джулианна.
Это должно было прозвучать как предупреждение, но выходит скорее, как отчаянная мольба о продолжении.
Надменная усмешка трогает ее губы, потому что она знает, что добьется своего.
— Гребаная малявка, — хриплю я, прижимая ее к стене, оттягиваюсь и, сжав рукой член, направляю к ее входу. — Я не буду нежным, — предупреждаю, дразня клитор своим кончиком, а затем проводя им вниз, туда, где она больше всего хочет.
— Знаю, — хнычет она, откидываясь назад, и ее грудь мягко покачивается,
Член пульсирует при этом виде, и я резко вхожу в нее.
Кажется, я совершил ошибку.
В тот момент это казалось правильным. Нет, это было не просто правильно, я был в этом абсолютно и полностью уверен. Но сейчас, стоя перед столешницей и уставившись в пустую миску, думаю, что поторопился.
Медленно вдыхая и выдыхая, провожу пальцами по цепочке, надеясь, что мое скачущее сердцебиение и напряжение, сжавшее грудь, исчезнут. но, когда этого не происходит, я вцепляюсь в столешницу, пока костяшки пальцев не белеют, и опускаю голову между плеч.
Я думал, что, то подавляющее ощущение, когда кончил, было из-за того, как сильно трахал Джулианну. Думал, что дело было в этом, но после нашего душа я все еще чувствовал его. Оно усилилось, когда она начала распаковывать все свои вещи.
Знаю, что это я пригласил ее, по сути, заставил приехать, не оставив выбора, но теперь, когда она наконец здесь, в моем безопасном пространстве, со всеми своими вещами, не знаю, что и думать.
Барабаня нервными пальцами по столешнице, я с шумом выдыхаю усталый вздох и выпрямляюсь.
Что бы сказал на это Рейд?
Вероятно, он бы проанализировал ситуацию и сказал, что нужно открыться. Уверен, он бы сказал, что нужно выражать свои чувства, а не запирать все, что чувствую, в тот ящик, что я закопал глубоко в мозгу, потому что мне некомфортно.
На одной из наших сессий он сказал, что я подавляю эмоции, после того как открылся насчет мамы.
Дело не в том, что я хочу... Мне просто нужно все это упаковать, потому что иногда это слишком, и я теряю контроль над чувствами. Теряю контроль над собой, и я не хочу снова через это проходить.
Не хочу думать «а что, если» или о гипотетических сценариях моей жалкой жизни, потому что все уже произошло, и назад пути нет.
Конечно, есть... горькое чувство от того, что двое людей, которых больше всего хотел в своей жизни, не захотели меня. Иногда оно кажется чем-то большим, чем горечь, но я стараюсь не размышлять над этим, потому что это бессмысленно.
Прямо как то, что я сейчас чувствую, — бессмысленно и смехотворно. Я сам попросил ее остаться, хотел, чтобы она была здесь, и несмотря на то, что сердце готово взорваться, не передумаю.
Поправив очки на переносице, беру то, за чем пришел на кухню. Пока Джулианна собиралась, я заправил кровать и спустился вниз за хлопьями «Синнамон Тост Кранч47» и ванильным мороженым.
Это моя еда для утешения.
Ребята все еще не здесь, и я рад, потому что мне не нужны их допросы. Последнее, чего хочу или в чем нуждаюсь, — это быть заваленным вопросами. Понимаю, что еще недавно я не хотел иметь с ней ничего общего, но мне плевать на то, что чувствовал к ней в прошлом, потому что на данный момент я сосредоточен только на том, что чувствую к ней сейчас.
Эта мысль снова заставляет сердце бешено колотиться, и, прежде чем вернуться в спальню, беру свои эмоции под контроль.
Когда вхожу внутрь, я замираю в дверях, оглушенный звуком собственного голоса, и вижу Джулианну, держащую мои ноты. Я собирался их убрать, но появилась она и стала всем, о чем не мог перестать думать.
Она поворачивается ко мне, кладя листок обратно на стол.
— Я не подглядывала. Он упал, когда я ставила свои вещи. Но это ты написал?
Я никогда ни с кем не говорил о своей музыке, но, подходя к ней и протягивая миску, киваю.
— Да, я это написал, но еще не закончил.
Ее брови взлетают вверх не от шока, а с восторгом.
— Если ты не против, я бы с огромным удовольствием послушала. Когда закончишь, конечно, и только если захочешь. Без давления.
— Ты хочешь это послушать?
Знаю, что играю для людей на «Ютуб», но они никогда не видят моего лица, и это не моя собственная музыка. Играть перед ней то, что я сочинил, — это совсем другое дело.
Она улыбается, глядя на меня так, будто я сказал нечто абсурдное.
— Да, уверена, это будет звучать прекрасно. Ты, честно говоря, не перестаешь меня поражать.
Щеки нагреваются от пламенного взгляда, которым она смотрит на меня.
— Э-э, да, когда закончу, сыграю тебе. Но только, если это останется между нами. Никто не знает, что я над этим работаю, и Джаггер сойдет с ума, если узнает не одним из первых.
Она прячет улыбку.
— Не хочу это слышать.
— Это мило, — воркует она. — Мне нравится, как ты всегда думаешь о нем. Броманс48 не имеет аналогов. Я это обожаю.
Закатываю глаза и перевожу разговор, а взгляд — на телевизор, где я пою Yellow Coldplay.
— Кстати о дерьме.
Джулианна громко ахает, и когда смотрю на нее, она смотрит так, будто ударил по лицу.
— Ни в коем случае. Ты не будешь плохо говорить о Хаптике. Я уйду, и не шути со мной, потому что вызову Uber.
Я поднимаю одну руку в знак капитуляции и направляюсь к кровати. Когда она продолжает стоять, похлопываю по ее стороне. Джулианна секунду смотрит, а потом присоединяется ко мне.
— Не будь засранцем. Он очень хороший певец, — говорит она, прежде чем засунуть в рот ложку «Синнамон Тост Кранч» с ванильным мороженым.
— Зачем защищать человека, которого ты не знаешь? Человека, чьего лица ты никогда не видела?
Я спрашиваю не потому, что мне нужно подпитать эго, а потому что искренне интересно. Никогда не слышал, чтобы кто-то говорил обо мне с такой страстью, хотя она и не знает, что это я.
Я ни в коем случае не знаменитость, и у меня есть хейтеры, но это не мешает выкладывать видео. Чем больше просмотров, тем больше денег я получаю.
— Мне не нужно знать человека или видеть, как он выглядит, чтобы защищать его. Я знаю, что песни не его, но то, как он их поет, находит во мне отклик, — она закидывает ногу на ногу, и мой джемпер задирается. — Не могу это объяснить, но он поет с целью и не подражает исполнителям, чьи песни исполняет. Он добавляет свою изюминку, и мне это нравится. Нравится, что он может уязвимо выражать себя, оставаясь невидимым. Потому что иногда нам не нужно что-то видеть, чтобы чувствовать это. Я почти уверена, что поэтому он выбрал имя Хаптик49. Знаю, что это означает осязание, но если подумать, именно это его голос и делает с тобой — касается тебя. По крайней мере, я так это понимаю.
Рассеянно помешиваю ложкой в миске, не зная, что ответить, потому что... ну, она не ошибается.
Когда песня сменяется на Amen в исполнении Amber Run, я почти прошу ее выключить, но мне пришлось бы объяснять почему, и не могу заставить себя быть честным и сказать ей, что эта песня была моим прощальным письмом для всех, кому было не все равно. Это был мой самый большой момент слабости.
Мне следовало удалить песню, когда был шанс, но так и не смог, потому что это лишь вызвало бы воспоминание о той ночи.
Должно быть, она приняла мое молчание за знак продолжить и доказывать свою точку зрения, разбирая песню и то, как я ее пою.
— Прежде чем ты продолжишь говорить, что это все равно звучит как дерьмо, я просто хочу, чтобы ты понял, почему так защищаю его. Эта песня... — она с трудом вдыхает, — эта песня глубокая, и не только из-за текста, а потому что мне кажется, Хаптик действительно звучит так, будто ему больно. Его голос такой голый и пронзительный, и кажется, за всем этим он имеет в виду то, что поет... — она вздыхает, и в ее голосе звучит меланхолия. — Особенно эту песню и ее слова. Мне кажется, он имел это в виду, когда пел о своей смерти. Возможно, я слишком глубоко копаю, но он не выкладывал ничего какое-то время после того, как загрузил ту песню.
Джулианна делает паузу, ожидая, что я что-то скажу, но не могу выдавить ни слова. Петля затянулась у меня на шее. Чувствую, что не могу дышать, когда те преследующие воспоминания, которые так старался держать подальше, возвращаются с такой яростью, что меня тошнит.
Одной поздней ночью после того, как загрузил видео, я припарковал машину посередине железнодорожных путей и ждал, когда поезд придет и покончит со всем. Я мог бы попытаться покончить с собой по-другому, но не хотел, чтобы моя машина досталась кому-то после того, как я так тяжело трудился, чтобы ее починить. И знал, что Эштон оставил бы ее себе, так что собирался покончить со всем вместе с единственной вещью, которая меня волновала.
Этого не случилось, потому что по божественному вмешательству появился Джаггер.
Он не знал, что я там. Джаггер сбежал из дома, чтобы встретиться с кем-то, и увидел мою машину. Сел на пассажирское сиденье и сказал, что не выйдет, пока я не уеду с путей. Ни вопросов, ни «зачем ты это делаешь», ничего, кроме тишины, и когда я наконец съехал с рельсов, он сказал:
— Ты важен для меня, Лэндон. В твоей жизни так много смысла, и я благодарен, что ты мой лучший друг. Я с тобой.
Потом он обнял меня, и я позволил. И это был последний раз, когда позволил кому-то обнять меня.
Это случилось за несколько месяцев до того, как Джулианна врезалась в мою машину.
— Это просто наблюдение, и, вероятно, я ошибаюсь. Возможно, он просто взял перерыв, потому что кому не нужен перерыв от соцсетей время от времени? Но говорю это, потому что, может быть, он поет, потому что одинок, и это единственный способ выразить себя. Или, может, просто любит уединение. Кто знает. Но не будь засранцем. Ты никогда не знаешь, через что проходит человек.
— Не буду, — это все, что мне удается выговорить.
Джулианна с подозрением смотрит на меня, но, должно быть, замечает что-то, потому что выражение ее лица смягчается.
— Что-то не так?
Я моргаю, сглатывая ком эмоций, застрявший в горле.
— А что может быть не так?
Скептицизм разливается по ее лицу.
— Я думала, ты будешь честен со мной.
Провожу языком по верхним зубам, заставляя воздух наполнить легкие. Я бы хотел, чтобы она не замечала мелочей.
Я мечусь туда-сюда между тем, что хочу сказать, но обещал ей честность. Но лишь частичную, потому что только на это могу решиться.
— Эта песня вернула воспоминания о маме, — она хватает мою руку и сжимает ее. — Это правда. И пожалуйста, не сочувствуй, потому что мне этого действительно не нужно. Эта песня напоминает о... о том времени, когда я заставлял себя быть тем, кто был нужен маме.
— И кем же?
— Невидимкой.
Тяжесть этого слова встает между нами, забирая последние крупицы кислорода. Я чувствую эмоции, но тут же гашу их, потому что не хочу снова их испытывать. Ненавижу, что они вообще вернулись.
Ее рука сжимает мою сильнее. Знаю, она это обдумывает и, скорее всего, сочувствует, жалеет, но мне этого не нужно и не хочется.
— Я готов двигаться дальше, — поправляю очки на переносице и подношу ложку ко рту, хотя аппетит уже пропал. — Давай поговорим о тесте, который у тебя на этой неделе.