Лэндон

— Можешь включить музыку, если хочешь, даже можешь взять мой проигрыватель. Он теперь работает. Один тип починил его, и я не люблю это признавать, но он справился довольно хорошо.

Я сдерживаю улыбку.

— Что за тип?

— Да так, один парень. Он не важен, в общем, но можешь пользоваться. Я переоденусь. Быстро, — она самодовольно ухмыляется и пулей вылетает в свою комнату, не дав мне ничего сказать.

Я отпускаю улыбку, которую пытался сдержать. Делаю это часто, и совсем не специально, но стоит ей оказаться рядом, как мои губы растягиваются сами собой. Что-то в ее присутствии заставляет меня чувствовать себя по-настоящему хорошо.

Но навязчивая мысль всплывает в голове, спрашивая: Но как долго?

Улыбка гаснет, и вместо того чтобы воспользоваться ее проигрывателем, я включаю телевизор, захожу на YouTube, но замираю, увидев свое отражение на экране. Она понятия не имеет, что я ее любимый исполнитель, и никогда ей не скажу, но наблюдать за ее одержимостью забавно.

Услышав шорох сзади, я кликаю на песню, на которую недавно сделал кавер — «Yellow» Coldplay.

Она выходит и ахает у меня за спиной, и, когда поворачиваюсь к ней, я не моргаю и не дышу.

На ней больше нет костюма ангела, теперь на ней тот черный свитер, что я ей дал, и, ого, она выглядит прелестно.

— Ты только что добровольно включил Хаптика?

— Не хочу это слышать, — заставляю себя перестать пялиться на нее и беру пиццу со стола в гостиной.

Она притворно застегивает молнию на губах и подпевает.

— Боже, как же я обожаю эту песню. Он, наверное, только что выложил это.

Я знаю, что обожает. Она упоминала об этом однажды и сказала, что хотела бы услышать кавер от Хаптика. Так что я сделал. Как я мог не сделать? Она преданная слушательница, это ерунда.

Когда у нее в животе урчит, она смотрит на коробку с пиццей в моей руке.

— Мне правда не стоит это есть, но, Боже, я умираю от голода.

— Это почему?

— Моя сестра, Натали, выходит замуж через несколько месяцев, а я у нее главная подружка невесты, так что нужно следить за тем, что ем, — объясняет она, доставая из холодильника две бутылки воды и несколько салфеток.

Она следует за мной в гостиную, отодвигает журнальный столик, и мы оба усаживаемся на пол, поставив пиццу между нами.

После того как мы уехали из музея, у нее в животе заурчало, и после минутных препирательств она нерешительно согласилась взять что-нибудь поесть.

Я не хочу быть мудаком и говорить, что ей не нужно следить за питанием, потому что видел, как она ест. Это всегда полезная и питательная еда. Знаю, ведь мы вместе готовили и ели.

— Хорошо, что тут есть фрукты, — я поднимаю кусок, указывая на ананасы, разбросанные по пицце.

Сейнт возненавидел бы это. Я почти что делаю снимок, чтобы послать ему, но передумываю. Это только разозлит его, и он забросает мой телефон фактами и прочей херней о том, почему это худшее, что кто-либо мог создать.

Это вызывает у нее на лице легкую улыбку.

— Ты не мог бы сказать это моей маме?

Знаю, она говорит это в шутку, но напряжение в голосе говорит об обратном. Должно быть, она не хотела говорить это вслух, потому что прочищает горло, берет кусок пиццы, небольшую порцию соуса ранчо и салфетку.

— Только посмотри на нас, — в ее голосе слышится удовольствие.

Смотрю на нее, испытывая разлад, желая сказать больше, потому что ее слова о родителях в музее всплывают у меня в голове. Но очевидно, что разговор на эту тему для нее окончен, и я не хочу давить.

— На что именно я должен смотреть? — спрашиваю я, откусывая пиццу.

Она бьет меня ногой по ноге.

— Мы ладим. Делим еду. И мы одни. Не спорим. Я так нами горжусь.

Мои брови ползут к переносице.

— Ты только что ударила меня. Не уверен, что это считается ладом. Теперь тебе придется бросить доллар в нашу банку.

Она хмурится.

— Не смотри на меня так. Не я устанавливал правила, — я пожимаю плечами, откусываю еще раз и бросаю взгляд на ее нетронутый кусок. — Ешь, а то остынет.

— Просто знай, я все еще тебя не выношу.

У меня дергается щека.

— Ты все еще планируешь мой крах?

— Всегда, — парирует она.

— Хорошо. А теперь ешь.

Джулианна снимает крышку с соуса ранчо и макает в него пиццу. Когда поднимает на меня взгляд, то тихо хихикает.

— Только не говори, что тебе не нравится ранчо?

— Я никогда не пробовал, — моя губа неодобрительно кривится. — Пахнет странно.

Она ахает, смотря на меня так, будто оскорбил.

— Странно пахнет? Это ты странный.

— Из-за того, что мне не нравится ранчо?

— Да, из-за того, что тебе не нравится ранчо, — она выделяет слово и передразнивает звучание моего голоса, делая его низким. — Тебе нужно попробовать.

— Я так не говорю и не буду пробовать, — качаю головой, отодвигаясь, когда она подносит ко мне маленький стаканчик.

Джулианна смеется и, встав на колени, пододвигается ближе.

— Еще как говоришь, и ты обязан попробовать. Перестань упрямиться.

Я морщу нос, увеличивая расстояние между нами, но чем дальше отодвигаюсь, тем ближе она подбирается.

— Я не упрямлюсь, и я не буду пробовать. Уверен, на вкус это просто отвратительно.

Она хихикает, глаза ярко сверкают. Мне хочется разозлиться, потому что ненавижу, когда настаивают, но не могу не впитывать то, как завораживает эта девушка.

Снежно-белый и электрически-сапфировый цвета кружатся у меня в голове.

Зачаровывающие цвета танцуют перед моим мысленным взором, подобно звуку ее голоса. Колдовские и гармоничные. Лентообразные лучи непредсказуемо кружатся и ярко светятся.

Это гипнотизирует меня, опутывая словно чарами, и, когда пытаюсь моргнуть, чтобы выйти из оцепенения, взгляд сталкивается с ее взглядом, и что-то поражает меня током.

Моргнув снова, встряхиваюсь, пытаясь выйти из ступора, но он не проходит.

— Да ладно, попробуй всего разок. Если не понравится, я отстану, — она протягивает маленький стаканчик, словно это должно меня соблазнить. Это не действует, но, когда она откусывает пиццу с ранчо и стонет от удовольствия, возникает новая гамма цветов.

Яркое золото и стремительный вишнево-красный.

Я выдыхаю, чувствуя головокружение.

— Ладно.

Джулианна сияет и протягивает мне соус. Она пристально наблюдает, как я наливаю немного на свой кусок и откусываю.

— Ух, это было...

— Восхитительно, да? — оживленно отвечает она.

— Нет, — бросаю ровным тоном, заслуживая ее недовольную гримасу. На самом деле не так уж плохо, но я обожаю ее дразнить.

Она пожимает одним плечом.

— Неважно, стоило попробовать. Может, тебе нужно попробовать его с картошкой фри.

Я качаю головой, она с усталым вздохом снова усаживается. Под звуки музыки, все еще играющей на фоне, мы едим пиццу молча, но чувствую, что она хочет что-то сказать или спросить. Время от времени чувствую ее взгляд на себе, а затем она барабанит пальцами по коленям, словно колеблясь.

— Спрашивай.

Джулианна разворачивается ко мне и поджимает под себя ноги.

— Есть причина, по которой ты не пьешь?

Словно нажата кнопка перемотки, в голове проигрывается воспоминание, будто это случилось секунду назад.

— Я просто хотела, чтобы он остался! Я была рядом. Я всегда была рядом! Почему я была недостаточно хороша? — мама глотает слова, рыдая в ладонь. Слезы катятся по ее щекам и пропитывают уже мокрую от случайно пролитого алкоголя рубашку.

Я осторожно приближаюсь к ней, следя за бутылкой виски в ее руке.

— Мам, все будет хорошо. Я здесь. Мы справимся... — она горько смеется, вытирая заплаканную щеку предплечьем.

— Это не о тебе! По правде говоря, это ты причина, по которой он ушел. Это из-за тебя он меня бросил!

Она говорит это не в первый раз, и сейчас это должно было бы причинить меньше боли, но она лишь усиливается. Я не справляюсь, потому что дело не во мне.

— Мам...

— Довольно, Лэндон! — она кричит и швыряет бутылку прямо в меня, но я вовремя уворачиваюсь.

Застываю на месте, не моргая глядя на осколки стекла на полу. Коричневая жидкость стекает по стене и собирается в лужу.

И только когда она уходит, хлопнув дверью, я прихожу в себя. Выпуская неровный вздох, наклоняюсь, чтобы убрать беспорядок.

— Моя мать была алкоголичкой.

— Мне жаль...

— Не извиняйся, — я кладу пиццу обратно и беру салфетку, чтобы вытереть руки. — Это не большая проблема. Я не разбрасываюсь этим, но сказал, что буду с тобой честен.

Я ожидаю слов жалости или сочувственного выражения лица, но не получаю ни того, ни другого.

Она нежно улыбается мне и кладет свою руку поверх моей. Ее мягкая ладонь сжимает мою; это мягко, но обнадеживающе, и это возвращает в реальность.

— Тебе не обязательно было говорить, но спасибо, что поделился этим со мной. Обещаю, все, чем ты поделишься, останется между нами.

Я подношу руку к своей цепочке, вспоминая Рейда. На каждой нашей встрече он всегда так настаивал, что, если я не могу говорить с ним, то нужно найти того, кому могу доверять.

Я думал о том, чтобы поговорить с Джаггером или даже с Габби и Полли, но у них и своих проблем хватает. Я не хочу их обременять, и нет смысла ворошить вещи из прошлого, которым и место в прошлом.

Но по какой-то неведомой причине меня тянет поговорить именно с ней. Не знаю, почему. Она никогда не была тем человеком, с кем я вообще рассматривал возможность открыться, но сейчас она здесь, и ее присутствие ощущается как утяжеленное одеяло. Что-то — кто-то, в ком я не осознавал необходимости.

Я убираю руку от цепочки, но не отпускаю ее руку. Думал, она уберет свою, но нет.

— Спасибо.

— Тебе не нужно меня благодарить. Я здесь, всегда, когда захочешь поговорить о чем угодно. Я здесь.

Джулианна немного пододвигается ко мне, и я слегка отодвигаю коробку с пиццей. Мы отчетливо осознаем, что делаем, и, возможно, здесь нам стоит провести черту. Мы уже пересекли границу, которую не следовало, но это другое.

— Джон, мой отец, ушел от моей мамы к другой, и она просто... —

Хватит улыбаться! Просто, черт возьми, прекрати! Боже, я даже смотреть на тебя не могу сейчас. Ты вылитый он.

— Отключилась. Алкоголь стал ее способом терапии. Особенно виски. Это был ее любимый напиток. И в конце концов она умерла от... алкогольного отравления. Поэтому находиться рядом с пьяными людьми заставляет меня чувствовать...

Пожалуйста, не умирай, мам.

— Тревогу.

Именно поэтому я остался с ней два года назад и несколько недель назад. Именно поэтому приглядываю за друзьями, когда они пьют, потому что вдруг что-то случится.

Джулианна ничего не говорит, но сжимает мою руку и кладет голову мне на плечо.

Я вдыхаю аромат ее сладких духов, наслаждаюсь комфортом, который она излучает, и впервые выдыхаю с облегчением. Но это не просто облегчение, что я чувствую, а еще и немного свободы, немного жизни, немного... нормальности.

Она поднимает на меня взгляд, брови сведены.

— Погоди, если алкоголь тебя беспокоит, почему ты всегда рядом с друзьями, которые так много пьют? Ты говорил им?

Я пожимаю плечами, закидывая ногу на ногу.

— Нет, в этом нет смысла. Не хочу быть тем самым парнем.

— Ты не «тот самый парень». Ты устанавливаешь границы. О боже, — она раскрывает рот, затем морщится, словно внезапно что-то вспомнив. — Я вся облепила тебя той ночью, когда ты привез меня домой, и той ночью... два года назад. О Господи, Лэндон. Мне так жаль.

В памяти всплывает Хэллоуин двухлетней давности.

Джулианна была вся на расшатанных ногах, спотыкалась, путалась в мыслях и глотала слова. Я быстро понял, что она под чем-то, и она сама сказала об этом на следующее утро. Она проснулась в моей кровати, а я сидел всю ночь на полу, наблюдая, чтобы она не захлебнулась рвотными массами.

Я не планировал за ней ухаживать той ночью, но не был уверен, с кем она была, и она казалась не в себе. И я знал, что дело не только в наркотиках. Что-то было не так, но она настаивала, что виновато то, что она приняла.

— Все в порядке. Это уже случилось.

Она опускает взгляд, выпуская усталый вздох.

— Это не в порядке. Мне жаль, что тебе пришлось с этим столкнуться — со мной. Обещаю, это больше не повторится.

Ее слова тихие, почти смущенные, полные раскаяния и подавленности.

— Эй, — я убираю прядь светлых волос, закрывающую половину ее лица, за ухо. — Все хорошо, обещаю.

— Это не хорошо, — она подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. — Я не хотела заставлять тебя через это проходить. Это не было моим намерением.

Я разворачиваюсь и сажусь перед ней, поместив ноги по обе стороны от нее, и поддеваю ладони под ее колени.

— Джулианна, обещаю, что я в порядке. Мои проблемы — не твоя вина. Тебе не за что извиняться.

Я ненавижу себя за то, что поднял это и испортил вечер. Ненавижу себя еще больше, потому что хочу, чтобы она улыбалась. Хочу быть причиной ее улыбки, но я не очень хорошо умею их вызывать.

— Дело не в этом. Дело в... я не была с тобой честна, — она делает дрожащий выдох и высвобождается из моих рук. — Я правда не знаю, что случилось. Знаю, ты подумаешь, что я дура, потому что кто бы не подумал? Знаю, что это целиком моя вина. Это я была там. Это я была недостаточно осторожна. Мне действительно следовало бы знать лучше.

Тяжелый груз оседает у меня в груди, весь воздух вокруг нас будто выкачивается, когда понимаю смысл ее слов.

— Ты не приняла ничего добровольно той ночью, да? — спрашиваю я, разрывая удушающую тишину.

Она сглатывает.

— Да.

Я сжимаю кулаки, стискиваю зубы, прежде чем задать страшный вопрос.

— Что-то случилось той ночью?

— Ничего не случилось, но это была моя вина, — ее нижняя губа дрожит, и голос срывается, прежде чем она прочищает горло.

Джулианна не смотрит на меня, и, несмотря на ее уверенный тон, не могу отделаться от ощущения, что что-то все-таки случилось. Но не хочу давить. Ей это не нужно.

— Джулианна, — я подтягиваюсь ближе к ней и беру ее лицо в ладони. — Это не твоя вина. Это не было твоей виной.

Она тревожно закусывает губы.

— Ты не знаешь, что случилось той ночью.

Я беру ее руку в свою, не отпуская другой ее щеку.

— Мне не нужно знать, что случилось той ночью, чтобы понимать, что это не было твоей виной.

Между ее бровей залегает легкая морщинка, а ее печальные глаза вглядываются в мои.

— Ты не знаешь, что произошло, и веришь мне? Вот так просто? Мне не нужно оправдываться перед тобой? Ты просто... поверишь мне? — осторожно спрашивает она.

Я не пропускаю, как ее плечи опускаются и как она склоняет голову, словно старается стать меньше, готовясь к худшему.

— Я верю тебе, Джулианна, — говорю искренне, и в тот миг, когда эти слова срываются с моих губ, напряжение в ее плечах спадает, а усталый взгляд в ее глазах сменяется облегчением. — Я верю тебе.

Мне хочется сказать еще, но, возможно, это будет для нее слишком, так что делаю единственное, что приходит в голову. Единственное, в чем, я знаю, возможно, не облажаюсь.

— Я собираюсь обнять тебя, хорошо?

— Хорошо, — она вяло кивает.

Я легко притягиваю ее к себе, пока она не встает на колени, и мы смотрим друг на друга. Нам не нужно проговаривать вслух, что мы делаем, потому что я понимаю ее взгляд. Она доверяется мне, и знаю, что сделаю все возможное, чтобы никогда не обмануть это доверие.

Джулианна поднимает одну ногу, чтобы оседлать меня, обвивая руками мою шею, пока плотно обнимаю ее за талию. Как только она кладет голову мне на плечо, слышу ее тяжелый выдох, и ее тело расслабляется, приникая к моему.

Не знаю, сколько мы так сидим, но держу ее, пока на фоне играет мой кавер на Let Me Follow Son Lux⁴².

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты прекрасно обнимаешься? — я слышу улыбку в ее голосе, и это вызывает улыбку у меня.

— Нет.

— Почему?

— Я обычно не имею привычки обнимать людей.

— Но ты обнимаешь меня?

Я вздыхаю, когда она нежно накручивает на пальцы волосы на моей шее.

— Полагаю, ты исключение.

Она отстраняется, глядя на меня своими яркими сапфировыми глазами.

— Значит ли это, что ты обнимешь меня снова?

— Если тебе это будет нужно, да, — я сглатываю, бросая взгляд на ее губы, которые она облизывает.

Джулианна наклоняется ближе, и как раз когда мы готовы сократить расстояние между нами, мы замираем, услышав пронзительный смех снаружи, за которым следует еще смех.

Когда шум стихает, и мы слышим хлопок двери, Джулианна зевает.

— Ты сонная.

— Немного, — она зевает снова.

Я смотрю на нее выразительно.

— Иди спать. Я приберусь.

Она слезает с меня и встает.

— Хочешь остаться?

— Ты хочешь, чтобы я остался на ночь?

Вставая, я беру коробку от пиццы и ставлю ее на журнальный столик, пытаясь не улыбнуться.

Она переминается с пятки на носок.

— Да, но тебе может быть не слишком удобно. Моя кровать...

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— Да, — тихо отвечает она.

— Мне будет удобно.

Джулианна ведет, а я следую, и, закрывая за собой дверь, понимаю, что нигде больше не хотел бы оказаться.