Джулианна

В одно мгновение, словно инстинкт хищника, моя рука хватает полотенце, и я судорожно, мертвой хваткой обвязываю его вокруг дрожащего тела.

— Какого черта! Что ты, ради всего святого, здесь делаешь?

Если Лэндон и видел мой вибратор недавно, то это несоизмеримо иной уровень смущения, пронзающий до костей. Это хуже, неизмеримо хуже, чем если бы он просто знал о моих интимных привычках. Он только что увидел меня обнаженной, в ослепительном свете дня. Мое лицо вспыхивает, словно багровый факел, и вскоре обжигающая волна жара неумолимо разливается по всему телу, обжигая каждую клеточку.

— Я... — начинает он, но я не позволяю ему продолжить, не дожидаясь ни слова, и стремглав мчусь прочь, словно затравленный зверь. Ныряю в спасительную прохладу прачечной, судорожно сменяя влажное полотенце на мягкий халат. Как только я, наконец, решаю заняться рутинной стиркой, Лэндон, словно по дьявольскому замыслу, решает заглянуть. Черт, это просто катастрофическое невезение!

Прислонившись к холодной двери, я отчаянно размахиваю рукой, пытаясь отогнать жар от своего пылающего лица, и жду, когда дрожащие ноги позволят выйти. Я отчаянно надеюсь, что к тому времени, как осмелюсь показаться, его здесь уже не будет. Но почему он вообще здесь? Габби на работе, Полли явно проводит время где-то еще. Они не предупреждали меня о его визите, если только не сказали, а я, погруженная в свои мысли, не запомнила. Но какой смысл ему приходить, если их нет? Он никогда не появляется, если рядом нет Джаггера, или девочек.

Испустив глубокий, дрожащий вздох, я дважды проверяю, надежно ли завязан мой халат, затем хватаю все еще влажное полотенце и корзину с чистой одеждой и, собравшись с духом, выхожу. Я чудовищно ошибаюсь, наивно полагая, что он уже исчез, потому что любимец дьявола, сам Лэндон, по-прежнему восседает на диване. Его крупное, внушительное тело занимает собой почти все пространство гостиной, словно черная дыра, поглощая всю энергию вокруг. Я почти уверена, что даже комнатные растения начинают вянуть под его гнетущим присутствием.

Несмотря на охватившее жгучее смущение, я крепко держу его взгляд, не позволяя себе отвести глаза.

— Что ты здесь делаешь? Девочек нет.

Он пристально смотрит на меня, и его молчание тянется, застывая в воздухе, прежде чем он наконец прочищает горло.

— Знаю, что их нет. Я пришел не к ним, а к тебе.

— Ко мне? Зачем? — прекрасно понимаю, зачем, но интуиция подсказывает, что он просто дразнит, наслаждаясь моим замешательством.

— Я готов помочь тебе с учебой. Если, конечно, ты все еще нуждаешься в этой помощи.

Мое сердце сначала отчаянно колотится, а затем замирает, словно от удара. Прищуриваю глаза, выжидая, когда же он сбросит свою очередную «бомбу», потому что с Лэндоном можно ожидать чего угодно.

— Почему? Вчера ты был так непреклонен в своем нежелании.

— Это не имеет ровным счетом никакого значения для тебя. Я здесь, чтобы помочь, но если ты больше не нуждаешься в моей помощи, немедленно уйду.

В одно мгновение я решаю отбросить всякие мысли о том, почему он вдруг изменил свое мнение, и с отчаянной готовностью принимаю его метафорически протянутую руку. Мои пальцы мертвой хваткой впиваются в ручки корзины.

— Нет, оставайся.

Он вытягивает свои длинные ноги перед собой, небрежно положив одну лодыжку на колено, и раскидывает сильные руки по спинке дивана, словно хозяин положения. В его глазах сверкает неприкрытый садизм, и я безошибочно знаю: то, что он сейчас произнесет, приведет меня в бешенство.

— Я хотел бы, чтобы ты спросила меня снова.

Фыркаю, потому что просто не могу поверить, что он намекает именно на то, о чем я сейчас думаю.

— Спросить о чем?

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я тебя научил, и сделай это, пожалуйста, вежливо.

Если бы убийство было законным, я бы совершила его здесь и сейчас, без малейших колебаний. Мои губы искривляются в злобной усмешке, а ноздри раздуваются от ярости.

— Ты уже видел меня голой. Разве этого недостаточно, чтобы удовлетворить твой аппетит?

Глаза Лэндона медленно опускаются, скользя, по-моему, поспешно прикрытому телу. Он наклоняет голову вбок, словно тщательно что-то обдумывает, взвешивает.

— Нет. Спроси меня снова.

Я чувствую, как чистая, необузданная ярость поднимается из глубин и стремительно проносится по венам, но сдерживаю непреодолимое желание ударить его. Тем не менее, это не останавливает меня от того, чтобы бросить ему вызов, слова вырываются сами собой.

— Я хочу с тобой подраться.

Он равнодушно пожимает плечом, на его лице нет ни тени эмоций.

— Это, кажется, твоя личная проблема, и с ней тебе, вероятно, стоит поработать самостоятельно.

Черт возьми, какая же неистовая, почти физическая потребность охватывает меня, желание швырнуть пульт от телевизора прямо ему в лицо.

— Я не собираюсь снова просить тебя научить меня, — заявляю я, прочно закрепившись на своей позиции, словно скала. Я уже достаточно унижалась, достаточно молила.

В его глазах вновь вспыхивает тот же садистский огонек, предвкушение чужого унижения.

— Скажи это, или я ухожу.

Резко вдыхаю, чувствуя, как волна ярости поднимается из самой глубины, обжигая легкие.

— Ты — настоящий, гребаный мудак. И знай, я молюсь о твоем падении, о твоем крахе.

— Я буду ждать, — отвечает Лэндон, его идиотский акцент звучит сейчас еще более высокомерно, чем обычно, наполняя комнату насмешкой.

— И что?

Стиснув зубы до боли, я нервно переминаюсь с ноги на ногу, с невероятным трудом сдерживая готовое сорваться ругательство.

— Можешь научить меня?

— «Можешь научить меня, пожалуйста, Лэндон?» скажи это.

Удовлетворение буквально пропитывает его голос, а выражение лица светится от ликования. Это так унизительно, и он прекрасно это знает, но отступать не намерен, ибо его единственное желание — довести до предела, сломать мою гордость.

Секунды тянутся невыносимо, и тишина становится осязаемой, давящей. Она настолько напряженая, что достаточно малейшего толчка, чтобы все вокруг взорвалось. Я чувствую это, и он тоже, но не собираюсь колебаться. Я вызывающе стою на своем месте, позволяя этому молчанию стать тем самым триггером, спусковым крючком.

Я ожидала, что ярость медленно, но, верно, поглотит нас обоих, но вместо этого, кажется, разгорелось нечто совершенно иное. Что-то, что не поддается моему пониманию, и, прежде чем это вспыхнет между нами, превращаясь в нечто необратимое, делаю глубокий, отчаянный вдох, прячу свою гордость глубоко внутри, и все то, что могло быть, умирает.

— Можешь научить меня, пожалуйста, Лэндон?

Он издает невнятный звук, и хотя не улыбается, я всем существом ощущаю исходящее от него удовлетворение. Если бы обладала хоть каплей великодушия, то просто бы ушла, не позволив этому отвлечь меня, но я не такая. Держась одной рукой за корзину, я демонстративно показываю ему средний палец, бросая в его сторону саркастическую, ехидную улыбку.

— Надеюсь, ты сгоришь в аду.

— Это тебя хоть немного успокоит?

Я решительно направляюсь в свою комнату и с грохотом хлопаю дверью. Это, безусловно, крайне незрело, но мне, честно говоря, абсолютно все равно.

Поставив корзину на пол, я торопливо натягиваю одежду и молюсь, чтобы хватило сил контролировать гнев и не ударить его. Все это время неотступно напоминаю себе, что он мне нужен, чтобы сдать эти чертовы экзамены. Какое же прекрасное, поистине безвыходное положение, в которое я угодила.

Вновь и вновь повторяю мантру и выхожу из спальни, сжимая в руке лист бумаги, на котором набросан наш «контракт на обучение».

— Вот, — говорю я, демонстративно шлепая бумагой ему по груди, затем беру ручку Полли, оставленную на кофейном столике, и бросаю ее в его сторону.

— Прочитай это и подпиши.

— О, это серьезно, — его голос полон неприкрытого сарказма, когда он пробегает глазами по бумаге. — Двухнедельный пробный период? Что это, членство в элитном клубе?

Сложив руки на груди, я нетерпеливо постукиваю ногой.

— Как видишь, это сумма, которую я собираюсь тебе заплатить. Мне нужно быть уверенной, что получаю отдачу за свои деньги.

— Не то чтобы мне нужны твои деньги, — сухо, почти ледяным тоном заявляет он.

Не знаю, как воспринимать его слова. Возможно, я слишком много в этом вижу, но это не звучит как шутка, или, по крайней мере, не в его обычном стиле. У него очень сухое чувство юмора, которое, как правило, бывает довольно колким и едким.

Любопытство медленно, но верно закручивается в голове, словно назойливый водоворот. Я должна бы проигнорировать эту настойчивую мысль, но разум просто не может ее отпустить.

Не спрашивай его. Это не имеет значения. Это, вероятно, ничего не значит. Не делай этого, Джулианна.

— Если тебе не нужны мои деньги, то что ты хочешь?

Лэндон не отрывает взгляда от бумаги, но я точно знаю, что он ее не читает. Он обдумывает вопрос, бездумно постукивая ручкой по колену. Затем, наконец, переводит взгляд на меня, скользит им по моему телу, изучая, а потом снова возвращается к бумаге. Без единого слова он подписывает ее и протягивает мне.

Я осторожно принимаю ее, все еще недоумевая, что же это все значит.

— Ух ты, как-то не очень захватывающе.

— Заинтригована, да? — в его голосе звучит такое неприкрытое высокомерие, что я мгновенно начинаю сожалеть о своем любопытстве.

— Совсем нет, — отвечаю, стараясь придать голосу абсолютное равнодушие, пока ловко складываю бумагу, надеясь, что ни один мускул на лице не выдаст моего глубокого раздражения. Лэндон — единственный человек во всей этой огромной, сумасшедшей вселенной, способный вызвать во мне этот хаотичный, бурлящий вихрь эмоций, который я с таким трудом пытаюсь скрыть.

— Мне абсолютно все равно.

Он усмехается, медленно облизывая губы, и эта ухмылка отдает такой самоуверенностью, что хочется сорваться.

— Лгунья.

Я лишь пожимаю плечами, отворачиваясь и направляясь на кухню, и именно в этот момент до меня вдруг доходит жуткая мысль: Лэндон и я теперь будем проводить вместе намного больше времени, и каким-то образом нам предстоит сделать это возможным. Возможно, я совершила ошибку, чудовищную ошибку. Это не сработает. Нет ни малейшего шанса, что мы сможем отбросить наши непримиримые разногласия на целый семестр. Если, конечно, он сможет хоть немного соответствовать моим стандартам в эти следующие две недели.

Хотя с ним мои стандарты, кажется, опустились на самое дно преисподней, я все же тешу себя надеждой, что они смогут хоть чуть-чуть приподняться над краем этой бездны.

— Слушай, — его голос, словно острый клинок, прерывает мои мысли, выдергивая из внутренней борьбы. Он встает, его высокая фигура движется ко мне на кухню, и он останавливается в нескольких футах, заполняя собой пространство. — Мне не нравится эта игра в перетягивание каната, эта вся глупая чепуха. Дай мне бумагу, — требует он, протягивая руку.

Я колеблюсь, на мгновение замирая, но он, не дожидаясь моего согласия, резко вырывает ее у меня из рук. Сняв крышку с ручки, он что-то быстро записывает на ней, затем аккуратно складывает бумагу обратно и протягивает мне.

— Когда ты устанешь от всей этой ерунды, посмотри на это. Увидимся завтра.

Я судорожно сглатываю, неотрывно уставившись на бумагу, которая внезапно кажется тяжелее, чем всего несколько секунд назад. Разум бесконечно блуждает, словно в лабиринте, размышляя о том, что он мог написать, какие слова скрыл там. Мне ничего не стоит просто взглянуть, но тревога медленно, но верно распускается в груди, словно ядовитый цветок. Никто не знает, что там может быть. Это же Лэндон. Насколько знаю, это может быть просто пустота, чистый лист. Что-то, чтобы окончательно запутать меня.

Нет. Я не собираюсь на это смотреть.