Лэндон
— Какие у тебя привычки сна?
Я тяжело вздыхаю, позволяя воздуху покинуть легкие, и выпрямляюсь на горчичном диване, чья обивка кажется удивительно мягкой под ладонями.
— Такие же, как у любого другого студента, — мой голос звучит ровно, без эмоций.
На губах Рейда, моего психотерапевта, появляется легкая, почти незаметная усмешка, и его рука привычно скользит к блокноту, где он тут же делает пометки. Мне совершенно не нужна эта терапия, но тренер Уоррен непреклонен: каждый член команды обязан посещать психотерапевта. Он утверждает, что это жизненно важный ресурс, и что мы должны быть в форме не только физически, но и психически. Если бы решение зависело от меня, я бы ни за что не сидел здесь, но тренер не оставил нам выбора. Мы обязаны приходить на сессии раз в неделю, по крайней мере, до конца сезона. Он сказал, что мы можем продолжить, если захотим, но я знаю наверняка: как только сезон завершится, я сюда больше не вернусь.
Мне ни к чему, чтобы кто-то разбирал мою жизнь по кусочкам и пытался утешить банальными фразами о том, что я «не один». Некоторые люди просто не в состоянии понять, что существуют те, кто искренне наслаждается одиночеством и процветает в нем, и я один из них. Я нахожу глубокое утешение в уединении, и это та грань моей сути, которую не собираюсь менять.
— Не могли бы вы уточнить, какие именно у вас привычки сна?
Мы обсуждаем это уже почти час. Поскольку это наша первая сессия, он задает вопросы о моем прошлом, стремясь создать общую картину, лучше узнать меня. В зависимости от моего ответа он всегда спрашивает, не против ли я уточнить, и я не против, потому что нечего скрывать. Моя жизнь до абсурда обыденна. Здесь попросту не о чем говорить.
— Я ем две миски хлопьев, погружаюсь в музыку, играю на клавишах или гитаре, а затем иду спать.
Он хмыкает, кивая с видимым удовлетворением на мой ответ.
— Сколько часов сна ты обычно получаешь за ночь?
— Четыре-шесть.
— Всегда четыре-шесть?
— Всегда.
Его щека едва заметно дергается, и наконец он поднимает взгляд, скрещивает одну ногу на другую и кладет блокнот на колени.
— Ты довольно прямолинейный, да?
Моргаю, чувствуя, как безразличие к этому разговору растекается по моим венам. Я не против вести бессмысленные беседы, если они хоть как-то развлекают. Но это не тот случай. Мне скучно, и я от этого устал.
— Нет смысла скрывать неизбежное, — я слегка пожимаю плечами.
Он начинает медленно барабанить пальцами по блокноту.
— Неизбежное?
Я откидываюсь назад, опираясь на подлокотник дивана.
— Да. Вы все равно это узнаете, раз мне придется приходить сюда, пока не закончится сезон. Так зачем тянуть с тем, что вы в любом случае узнаете? Лучше сказать сейчас и не тратить время.
Рейд задумчиво смотрит на меня, слегка постукивая ручкой по блокноту.
— Это то, как ты всегда воспринимаешь жизнь?
Я на мгновение отвлекаюсь, погружаясь в воспоминания, пытаясь определить тот момент, когда все изменилось. Я не всегда смотрел на жизнь так, но с возрастом пришло понимание: либо ты делаешь выбор, либо жизнь выбирает за тебя. Это один путь или другой. Нельзя идти по обоим.
— Так я и живу.
Рейд цокает языком, поднимает ручку, но так ничего и не пишет. Шариковая ручка замирает в воздухе над бумагой, затем он аккуратно кладет ее и блокнот на круглый кофейный столик.
— У нас осталось несколько минут до конца сессии. У меня есть еще один вопрос. Расскажи о своей семье.
— Моя мать мертва, отец может быть мертв, и есть сводная сестра и сводный брат, — слова вырываются из меня, словно сбрасываю тяжелейший груз, годами давивший на плечи.
Не знаю, что он ожидает услышать, но в этот момент я чувствую, как плотная, осязаемая тишина заполняет комнату, и я остаюсь наедине со своими мыслями.
Брови врача ползут вверх, и ощущаю, как в его голове начинают бешено вращаться невидимые шестеренки. Я прекрасно понимаю, что он готовится погрузиться глубже в мое заявление, анализируя каждый оттенок моего голоса, но мне нечего добавить.
— Ты говоришь, что твой отец может быть мертв. Почему?
Теперь уже мои брови взлетают в удивлении. Я совершенно не ожидал такой прямолинейности от Рейда.
— Знаете, давайте оставим это на потом, обсудим на следующей сессии? — предлагаю я, поднимаясь с места. По его лицу медленно расползается широкая, довольная улыбка.
Я остаюсь безмолвным, поскольку ни малейшего желания говорить о человеке, который для меня не значит ровным счетом ничего, не возникает. Поэтому поднимаюсь и следую за ним к двери.
Он отпускает какую-то шутку о моем столь поспешном прощании, но я не удостаиваю его ответом и спешно покидаю кабинет, прежде чем он успевает произнести хоть слово.
Выходя из клиники студенческого здоровья МПУ, я целенаправленно иду прямо к парковке, где терпеливо ждет мой винтажный «Додж Ченджер 1970 года». Едва я опускаюсь на водительское сиденье, как телефон начинает настойчиво вибрировать в кармане. Я игнорирую его, позволяя отзвонить, пока не затихает. Но затем он снова оживает, начиная звонить. И вновь я игнорирую, но, когда настойчивая трель раздается в третий раз, скрепя сердце достаю телефон.
— Черт, — бормочу себе под нос, с отвращением вглядываясь в имя, высветившееся на экране.
Подумываю о смене номера, но прекрасно осознаю: если я это сделаю, он все равно найдет способ его раздобыть. С тех пор как начался учебный год, Джон, мой так называемый отец, звонит без перерыва. Я не отвечал и не собираюсь отвечать, просто потому что не хочу с ним разговаривать. Нормальный человек, конечно, предположил бы, что, если его звонки и сообщения остаются без ответа, значит, другой человек не желает с ним общаться.
К сожалению, Джон не является ни нормальным, ни, к слову, слишком умным. Меня искушает желание выключить телефон, но я знаю: он тут же позвонит Джаггеру, как уже делал это прежде. Последнее, чего хочу, — это втягивать Джага в свои проблемы. У него и так слишком много насущных дел, чтобы еще разбираться с бредом Джона.
С невероятной неохотой отвечаю на вызов и тут же включаю громкую связь. Выезжая с парковки, я направляюсь к дому.
— Да.
— Привет, сын, как дела?
Я уже бесчисленное количество раз говорил ему, чтобы он прекратил называть меня сыном, но он, кажется, никогда не слушает.
— Здравствуй, Джон. Похоже, память снова подводит тебя, и ты забыл, что я многократно просил не называть меня сыном. Но ничего, я напомню.
— Лэндон, — резко перебивает он. — Не смей так со мной разговаривать. Ты должен уважать меня. Я твой отец.
Рукой мертвой хваткой впиваюсь в руль, и я изо всех сил стараюсь не потерять остатки самообладания. Существуют лишь четыре человека, способные всегда вывести меня из себя: Джон, его жена, его сын и Голливуд.
— Похоже, у нас с тобой совершенно разные представления о том, что значит быть отцом. Я сэкономлю тебе время на поиски определения, но отец...
— Хватит! — он издает тяжелый, надрывный вздох. — Пожалуйста... Я просто хочу поговорить с тобой. Я скучаю по тебе.
— Ммм, не могу сказать, что испытываю то же самое. Мне нужно ехать.
На фоне разговора я улавливаю неясные шорохи и едва различимый женский голос, который, могу только предположить, принадлежит его ужасной жене. У меня не было бы к ней никаких претензий, но с того момента, как переехал к ним, стало очевидно, что она не желает моего присутствия. Ей не нравилось, что Джон уделяет внимание мне, а не ее сыну.
Он устало вздыхает.
— Я не хочу спорить.
— Спорить — это то, чем ты, возможно, занимаешься, но я просто озвучиваю факты, — отвечаю с неподдельной искренностью. — Если это причина твоего звонка, то просто тратишь мое время. Я заканчиваю разговор.
Каждый раз, когда вынужден говорить с Джоном, я прилагаю все усилия, чтобы разговор оставался максимально коротким. Если этого не сделаю, он тут же решает, что я жажду продолжить беседу, и не умолкает ни на секунду. Я мог бы с легкостью заблокировать номер и полностью игнорировать его существование, как делал это в прошлом, но он невероятно настойчив и совершенно не умеет отпускать.
Я медленно выдыхаю, когда наконец обрываю звонок, и чувствую, как тяжелое напряжение медленно покидает меня. Но в то же мгновение меня охватывает странное, щемящее чувство пустоты. Я не могу отделаться от мысли, что он все равно продолжит звонить, словно его настойчивость — это последнее, что у него осталось в этом мире.
— Черт возьми, Лэндон, я просто пытаюсь с тобой поговорить! — его голос срывается, балансируя на грани крика, но он едва удерживает его. На светофоре я бросаю взгляд на часы и морщусь, осознавая, как долго мы уже говорим. Три минуты. Какое же пустое, бессмысленное время.
— Ты закончил?
Он снова тяжело вздыхает.
— Нет, у меня есть еще одна вещь, которую я хочу сказать.
— Хм? — я безразлично хмыкаю, уже морально готовясь к завершению разговора.
— Я еду в Северную Каролину по работе и пробуду там месяц или около того, — телефон чуть не выскальзывает из рук. — Я подумал, что, раз я буду там, мы могли бы встретиться. Знаю, что ты будешь занят с началом сезона и учебой, но уверен, что мы сможем это организовать. Когда я был в Техасе у Эштона, мы нашли время.
— Не могу, я занят, — отвечаю без тени колебаний.
— Я знаю, что ты можешь уделить мне хотя бы несколько минут. Не забывай, я знаю, где ты живешь. Я просто приду к тебе.
Этот человек и его нескончаемая, чертова настойчивость, клянусь...
— Серьезно. Я собираюсь, — я на мгновение замираю, когда в голове вспыхивает самая нелепая, самая безумная идея. Моя рука снова мертвой хваткой сжимает руль, пока костяшки пальцев не белеют. Это не может сработать, но о логике я подумаю позже. — Репетиторствовать.
Он фыркает, в его смехе слышится недоверие.
— Репетиторствовать. Тебе не нужно репетиторство.
— Не мне. Я собираюсь заниматься с кем-то. Каждый день, так что у меня нет времени на встречи с тобой.
— Каждый день? — спрашивает Джон, его тон полон абсолютного недоверия.
Я сдерживаю стон, чувствуя, как раздражение нарастает, и поворачиваю в сторону, противоположную своему дому.
— Да, каждый день. Ей срочно нужна помощь, и я как раз собираюсь встретиться с ней сейчас. Мне нужно идти.
— Может, когда я приеду, мы что-то придумаем, — в его голосе звучит тонкая, навязчивая нотка надежды, но он не понимает, что эта надежда умерла давно, еще до того, как он ее возродил.
Я бы пожалел его, если бы мог.
— Сомнительно, — безжалостно отключаю звонок и бросаю телефон на пассажирское сиденье.
Когда-то я любил этого человека, любил всем сердцем, и единственное, чего я желал, было его внимание. Но он выбрал путь, на котором не было места для меня, и, повзрослев, я выбрал свой собственный. Почему-то Джон не в состоянии это понять и наивно полагает, что может каким-то образом вновь соединить наши пути, будто он не бросал меня, будто он не ушел от мамы и от меня. Будто мы не наблюдали издалека, как он создает новую семью, которая стала для него всем, в то время как мы стали для него ничем. Да, это было больно, невероятно больно, но в конце концов боль утихла, и я двинулся дальше. Я просто хотел бы, чтобы он тоже это сделал.
Теперь, из-за Джона и его настойчивого, нелепого стремления восстановить наши несуществующие отношения, я согласился заниматься с Голливудом. Знаю, что не обязан это делать, но я не лжец. Также знаю, что он появится у меня дома и не уйдет, пока мы не поговорим. Встречаться где-то еще не вариант. Я не люблю находиться в компании, если это не является абсолютной необходимостью.
Кроме Габби и Полли, конечно. Они мои лучшие друзья и прекрасно знают, как быстро я перенапрягаюсь, поэтому они никогда не беспокоят меня. Они позволяют мне спать и есть у них, не задавая лишних вопросов. Я стал реже бывать у них из-за их соседки, но теперь все меняется с приходом Джона.
Наверное, стоит взглянуть на светлую сторону. Я буду там, где мне не противно, с людьми, которые мне нравятся, за исключением Голливуда, но, по крайней мере, я получу за это деньги. Мне не особо нужны деньги, но немного лишних никогда не повредит.
Не проходит и минуты, как я уже стою у ее квартиры. Стучу несколько раз, ожидая, когда она откроет дверь. Это очень странное чувство — находиться здесь, понимая, что я пришел не к Габби или Полли, а именно к ней. Как только собираюсь постучать снова, дверь распахивается с неожиданным шумом. Все происходит слишком быстро: Полли врезается прямо в мою грудь, отскакивает назад и почти падает, но я успеваю схватить ее за руку, прежде чем она рухнет на пол.
Ее носик слегка морщится, а тонкие пальцы потирают его, едва я ослабляю хватку.
— Лэндон?
— Привет, Полли.
Она нагибается, ловко подхватывая свою сумку, что мгновением ранее упала на пол.
— Что ты здесь делаешь? Не то чтобы я не была рада тебя видеть, вовсе нет, но я понятия не имела, что ты собирался зайти.
— Я собираюсь заниматься с ней.
Ее брови взлетают вверх, а на губах расцветает озорная, игривая улыбка.
— Правда? Разве ты не был здесь вчера и не заявлял, что ни за что не станешь этим заниматься?
Объяснения — это роскошь, которую я никому не обязан предоставлять, но Полли — совсем не просто случайный человек. Я точно знаю, что она поймет мой неожиданный поворот в решении.
— Джон приезжает, и он пробудет здесь, наверное, месяц или около того.
Полли медленно кивает, в ее глазах мелькает полное понимание. Она не только знакома с Джоном и его семьей, но и встречалась с Эштоном, а значит, ей прекрасно известно о моем глубоком презрении к ним и о том, как отчаянно я стараюсь держаться на почтительном расстоянии.
— И я уверен, ты не упомянула ей, что Габби тоже занималась с тобой.
— Что? — ее голос наполняется притворным шоком, и она даже не пытается скрывать эту наигранную реакцию. — О, нет! Я забыла упомянуть об этом? Хм, должно быть, это просто выскользнуло у меня из головы, как песок сквозь пальцы, — она закидывает свою сумку на плечо и, словно вихрь, обходит меня. — Можно сказать, что все сложилось? — стремительно произносит она, отступая задом к выходу. — Будь хорошим, Лэндон, я говорю серьезно. Я не играю в игры, и не потерплю их. Габби и я ей по-настоящему нравимся, так что ради всего святого, не испорти это, — она предупреждает, бросая в мою сторону строгий, почти угрожающий взгляд. — В любом случае, удачи тебе! И огромное спасибо!
Ее улыбка становится еще более озорной, а глаза сверкают, словно две звезды. Ох, это так в духе Полли — создавать нереальные, абсурдные сценарии в своей буйной голове. Я виню в этом все те нелепые романтические фильмы, которые она поглощает каждую пятницу вечером вместе с Габби.
Переступая порог квартиры, я ловко снимаю обувь, привычным движением отставляя ее в сторону, и небрежно опускаюсь на мягкий диван.
То, что Полли предложила мне сделать, — это настоящее кощунство, и мысль об этом тревожит до глубины души. У меня нет ни малейшего желания спать с Голливудом. То, что произошло в «Ликвид», было досадной ошибкой, но она случилась лишь из-за внезапного отвлечения. Черт возьми, тот чертов топ, что она надела в тот день, безусловно, был одной из причин, но, если честно, дело было просто в ней самой.
Я могу не любить ее, и она абсолютно не в моем вкусе, но не могу, черт возьми, отрицать: Джулианна Спаркс невероятно привлекательна. Хотя «привлекательна» — это слишком скромное, даже ущербное определение, но все же остановлюсь на нем. Мне совершенно не нужно думать о ней больше, чем я уже успел.
Скрип открывающейся двери резко вырывает из омута мыслей, и мой взгляд мгновенно, словно по наитию, устремляется в ту сторону. Но я тут же отворачиваюсь и плотно закрываю глаза, когда в гостиную льется мягкий, обволакивающий напев. Этот мелодичный звук тут же вызывает вихрь цветов, от которых так отчаянно хотел бы избавиться, но знаю: пока я жив и слышу ее, они никогда не исчезнут. Снежно-белый и электрически-сапфировый вихрь начинает закручиваться в моей голове.
Закрывать глаза совершенно бесполезно. Независимо от того, открыты они или закрыты, я все равно слышу цвет. Черт возьми, эта проклятая хроместезия21.
Заправляя цепочку под ворот футболки, я наслаждаюсь легким холодком металла на коже и поднимаю взгляд на девушку, которая стала неожиданной, совершенно нежеланной сложностью в моей упорядоченной жизни. На ту самую девушку, что обернута в крошечное, розовое полотенце, едва прикрывающее ее влажное, только что вышедшее из душа тело.
— Голли...
Мое горло внезапно пересыхает, и я в полнейшем недоумении наблюдаю, как ее полотенце, зацепившись за невидимую преграду, скользит вниз и падает на пол, в тот самый момент, когда наши взгляды сталкиваются. Она издает короткий, испуганный вскрик, а я — ну, я просто... смотрю.