Лэндон

Мой телефон, словно разбуженный зверь, начал вибрировать в кармане, и когда достаю его, перед глазами появляется целый каскад сообщений от друзей.

Полли: Джаг сказал, что ты с Джулс? Если это правда, лучше не веди себя как полный придурок!

Габби: Пожалуйста, будь добр к ней.

Джаггер: Мне пришлось сказать, они очень настойчиво спрашивали.

Закатив глаза, пролистываю этот безумный поток сообщений, и тут же приходят новые, одно за другим.

Конечно, я не самый милый человек на свете, но и далеко не самый худший. Мог бы, пожалуй, черкануть им пару строк, чтобы они знали, где мы находимся, но один взгляд на Голливуд — и я решаю оставить эту информацию при себе. Ее взгляд опущен вниз, она что-то крутит под каблуком — скорее всего, какой-то неприметный камешек, забытый асфальтом.

Не знаю, зачем она здесь, и, откровенно говоря, мне все равно. У нас, безусловно, есть глубокие разногласия, но я не собираюсь оставлять ее одну в этом месте, где любой мог бы воспользоваться ее уязвимостью.

Я: Я веду себя прилично.

Полли: Прилично? Ты вообще знаешь, что это значит?

Полли: Где вы? Мы встретимся там, где ты скажешь.

Габби: С Джулс все в порядке?

Джаггер: Серьезно, все ли у вас хорошо? Ты мне нужен живой в этом сезоне, а Джулс просто нужно оставаться в живых.

Полли: Лучше будь хорошим, или я тебе устрою! Не шучу. Она — наша подруга, так что будь добр к ней, или Рокси получит по заслугам!

Я снова невольно бросаю на нее взгляд. Она все так же стоит, поникнув, только теперь мое внимание, предательски, привлекает ее пышный бюст.

Стоп. Не смотри.

Я с усилием перевожу взгляд на ее предплечья, где по коже разбегаются мелкие мурашки. Вначале их было всего несколько, но теперь они покрывают почти весь обнаженный участок кожи.

Сейчас конец сентября, поэтому иногда порывами налетает ветер, но он ни холодный, ни теплый — просто прохладный, комфортный, с легкой свежестью наступающей осени.

— Тебе было бы теплее внутри, — произнес я, стараясь придать голосу нейтральный тон.

Она опускает руки, и, как бы мне ни было стыдно признаться даже самому себе, мои губы непроизвольно приоткрываются. Потому что ее топик — всего лишь жалкое подобие одежды, никак не скрывающий ее твердые, резко выделяющиеся соски.

Пожалуй, ей стоит задуматься о возврате денег за этот кусок ткани — он абсолютно никчемен, чтобы скрывать ее грудь. Материал кажется на удивление тонким, почти прозрачным, легко растягивающимся, и даже несмотря на черный цвет, он просвечивает.

Черт.

— Правильно, — я прочищаю горло, словно пытаясь проглотить собственное смущение, и снова смотрю в телефон.

На экране вновь появляется поток сообщений — все они полны тревоги за девушку, которая стоит передо мной. За девушку, которая, очевидно, совершенно не желает идти внутрь.

Телефон, словно чувствуя нерешительность, снова вибрирует в кармане. Я достаю его, и на экране уже набранное сообщение: «Мы на улице, в переулке». Палец завис над кнопкой «отправить», колеблясь, будто в немом вопросе.

Что я вообще делаю? Она не моя проблема, не моя забота. Я уже сделал все, что мог, — она в безопасности. Мне нужно просто нажать кнопку, чтобы Габби и Полли вышли сюда и забрали ее обратно внутрь. Уверен, что им это удастся. Потому что я точно не тот, кто это сделает.

Я потираю ладонью подбородок, затем делаю тройной клик по текстовому полю и выбираю «вырезать». Сообщение исчезает.

По крайней мере, теперь мне не нужно быть внутри.

Я: Она в порядке. Перестань волноваться, мы скоро будем внутри.

Я: И не говори ни слова больше, Полли Виктории Аллен. Ни одного слова!

Мой телефон снова завибрирует, и я без тени сомнения знаю — они закидывают группу сообщениями. Игнорирую. Знаю, что Джаггер справится. Он умеет одновременно говорить и оставаться вежливым.

— Прости, — шепчет Голливуд, ее голос еле слышен.

Я озадаченно поднимаю бровь, не уверен, правильно ли услышал.

— За что ты извиняешься?

— За то, что ты здесь со мной. Мне просто нужно было немного передохнуть. Внутри жарко, но я готова вернуться, — она натянула на лицо улыбку, которая казалась слишком натянутой, почти болезненной.

К сожалению, я уже не раз сталкивался с ней и знаю — эта улыбка фальшивая. Она ничуть не совпадает с ее глазами, которые будто бы просят о чем-то, — о чем, я пока не знаю. И ее поза слишком напряжена, словно ей некомфортно, будто она пытается спрятаться от чего-то невидимого.

Нет, это неправильно. Мы так не поступаем. Я — черт возьми — не делаю этого. Я не анализирую ее, не задаюсь вопросами о том, что происходит у нее в голове.

Что-то изменилось. Может, сдвинулась земная ось или, черт возьми, я не знаю... Но что-то определенно столкнулось внутри меня, потому что не люблю тратить время на вещи, которые меня не касаются. Особенно — на Джулианну Спаркс.

Мы с ней не на одной волне. Мы настолько враждебны друг к другу, что все это кажется абсурдным. Поэтому я всегда держусь от нее подальше, как от огня.

Есть одна вещь, которая всегда останется неизменной — наши мелкие, колкие ссоры. Они логичны, они — то, что я люблю подбрасывать в огонь, потому что мне нравится выводить ее из себя.

Мне нравится видеть, как ее глаза сужаются в узкие щелки, будто она замышляет мою скорую смерть. Как ее пухлые губы сжимаются в тонкую, прямую линию или искрят снисходительной усмешкой. А мое любимое — когда провоцирую эту чистую, искрящуюся ярость в ее электрических сапфировых глазах. Тогда я точно знаю — она скажет что-то, что одновременно меня взбесит и развеселит. И, как ни странно, это немного оживляет мою скучную, равнодушную жизнь.

Знаю, что то, что я сейчас скажу, вызовет целую бурю в моей собственной голове, но все равно произношу — потому что я не из тех, кто зацикливается на «а что если». Я просто делаю.

Это держит мою жизнь в равновесии, помогает не сойти с ума.

— Не извиняйся, — коротко отвечаю я. — Я сам выбрал быть здесь. И мне абсолютно все равно, что ты здесь со мной.

Она внимательно смотрит на меня, между бровями появляется морщинка, а потом вдруг начинает смеяться — мягко, почти нежно, с легкой хрипотцой в голосе.

— Ты пьяный? Или, может, под кайфом? — она притворяется, что тяжело вздыхает, щелкает пальцами. — Вот оно. Это объясняет, почему ты такой... — она замолкает, и я вижу боль в ее глазах, будто ей тяжело произнести то, что она думает. — Такой милый.

Мне кажется, что она наконец-то приходит в себя.

— Не делай поспешных предположений. Я не пью, так что не стоит так думать.

Она поднимает руки в знак капитуляции, губы чуть дрожат, будто она борется с прорывающейся улыбкой.

— Прости. Ты просто ведешь себя странно доброжелательно. Это так необычно для тебя. Это... странно, — я закатываю глаза, слушая ее сарказм.

— Честно говоря, я завидую тем, кому плевать на твое существование. Представляю, как они спокойны.

Ее взгляд пронзает меня, словно заточенное лезвие.

— Я тебя ненавижу, — шепчет Джулианна, и голос ее соткан из чистой ярости и ледяного презрения.

На моих губах играет презрительная усмешка, я лишь немного наклоняю голову.

— Не могу похвастаться особым расположением к твоей персоне.

— Ты невыносим, — глаза ее вспыхивают, мечут искры, и я чувствую, как внутри разгорается ответный, едкий огонек раздражения.

Руки привычно скрещиваются на моей груди, а голос пропитан легкой, едкой насмешкой.

— Тебе, наверное, стоит сказать спасибо. Тоже ведь умеешь различать по ауре, кто из нас принадлежит какому царству, не так ли?

На ее губах мелькает тонкая, хищная улыбка. Она чуть склоняет голову, словно погружаясь в нешуточные размышления.

— Серьезно, как ты выбрался из ада? Кого ты подкупил? Какую бедную душу ты принес в жертву? Ибо ни за что на свете эти стражи не отпустили бы тебя так просто, без весомой причины.

Из моей груди вырывается глубокий, раскатистый смех, почти рычание.

— Конечно, я предложил ему... сделку.

Она выпрямляется, и в этот миг ее уже безумно соблазнительные груди вызывающе выпячиваются вперед, словно два прекрасных вызова, брошенных мне. Их вид почти преступен — они кажутся сошедшими с глянцевых страниц запретного журнала, и я, словно зачарованный, не могу оторвать от них взгляда.

Когда наши взгляды снова встречаются, на ее лице расцветает торжествующая, самодовольная усмешка. Она прекрасно знает, что я смотрел на ее грудь, и мне абсолютно наплевать на очевидность этого факта.

— Если твое любопытство уже насытилось, я готова идти.

Я не могу понять, почему воздух вокруг нас кажется раскаленным, словно отголосок того мгновения, когда моя рука обвивала ее тонкую шею. Та хватка была удивительно мягкой и нежной, а ее аромат — опьяняющим, но при этом невероятно притягательным. В нем переплетались сладкие, экзотические ноты, легкость и воздушность, словно дыхание райского сада. Я до сих пор ощущал его едва уловимый след на своей коже, и, судя по всему, парфюм, который она предпочитает, был далеко не из дешевых.

— Тогда пошли, Ангел.

По ее лицу пробегает вызывающая усмешка, а в глазах искрится неприкрытое раздражение.

— Что, черт возьми, с тобой творится и с этими дурацкими прозвищами?

— Разве это не лучше? Или ты считаешь по-другому? — я наклоняю голову то в одну, то в другую сторону, изучая каждый нюанс ее хмурого выражения. Это зрелище почти заставляет меня улыбнуться. — «Ангел» — звучит вполне уместно, не находишь?

Несмотря на всю черноту ее одеяния и дерзкую алость губ, она сияет, словно ослепительный свет во тьме. И это чертовски раздражает.

На ее лице снова расцветает дерзкая, провокационная усмешка.

— Как «Порождение Сатаны». Тоже, должно быть, весьма тебе подходит, не так ли?

— Наверное, — я лишь чуть приподнимаю бровь, выражая мнимое согласие.

Ее светлый, словно соломенный, хвостик покачивается в такт шагам, когда она начинает отходить. Джулианна оглядывается через плечо, словно проверяя, следую ли я за ней.

— Ты идешь, Лэндон?

В моей голове кружится вихрь образов: снежно-белых, как ее волосы, и электрически-сапфировых, как ее глаза.

Когда она произносит мое имя, я ощущаю, словно удар молнии пронзает прямо в сердце.

— Иду, — произношу, и мой шаг синхронизируется с ее, погружаясь в тишину, которая кажется одновременно горячей и напряженной, предвещающей бурю, словно воздух перед летним громом. Мы возвращаемся внутрь, и весь мир вокруг, кажется, замирает в предвкушении.