Джулианна

— Все хорошо. Ты в порядке, — шепчу я себе под нос, словно заклинание.

Я пытаюсь вцепиться в эту мантру, повторяя ее вновь и вновь, но непрошеные призраки той ночи, накрывая волнами, неумолимо затягивают меня в водоворот воспоминаний. Коул, это хищник, который загнал меня в ловушку. Его тяжелое тело, придавливающее к холодной земле. Его руки — везде, бесцеремонные, властные, берущие силой. Сердце начинает неистово колотиться, отбивая бешеный ритм в груди, обжигающий жар разливается по венам, и кажется, будто воздух вокруг сжимается, густеет, становится невыносимо тесным. Мое тело напряжено до предела, словно тетива натянутого лука, ожидая неминуемого, ужасного. Все вокруг сужается, давит, выжимая остатки воздуха из легких. Дыхание сбивается, превращаясь в прерывистые хрипы, по коже пробегает леденящая россыпь мурашек. Я вздрагиваю, пойманная в ловушку ощущения — это ведь точь-в-точь то же самое чувство, что и в ту роковую ночь.

Я плотно жмурю глаза, веером обмахивая пылающее лицо дрожащей ладонью, и снова шепчу себе как в ту ночь «ничего не произошло». Воспоминания остаются смутными, размытыми тенями, но я отчетливо помню его силуэт, нависший надо мной. Помню этот жар, дьявольски обжигающий. Помню, как мои губы шептали «нет», но тело, предательски, будто не слушалось, отчаянно жаждало совсем иного. Но знаю — я точно сказала «нет», а ему было абсолютно наплевать.

Он утверждал, что я сама этого хотела, потому что двигалась ему навстречу, но я клянусь — это ложь. Клянусь... нос предательски щиплет, а глаза неумолимо наполняются жгучими слезами. Я почти уверена, что мне тогда что-то подсыпали, но как это доказать? Иногда мне мерещится, будто просто схожу с ума. Может я была слишком пьяна? Но я выпила всего один бокал вина! Ненавижу, как это всегда происходит — я бесконечно сомневаюсь в себе, чувствую себя полной идиоткой, ведь так отчаянно жажду вспомнить каждую мельчайшую деталь, но не могу. Если меня и опоили, то каким образом? Я не понимаю. Я никогда не употребляла наркотики, не пью из чужих стаканов и никогда не оставляю свой без присмотра. Я никогда еще так сильно не испытывала ненависти в свой адрес, не ощущала себя такой жалкой и ничтожной. Я не жертва. Я просто наивная дура, доверившаяся не тому человеку.

— Голливуд?

Мое тело мгновенно застывает, а из груди вырывается резкий, непроизвольный крик, что гулким эхом разносится по узкому переулку.

— Это я, Лэндон.

Я должна была узнать этот акцент и это глупое прозвище сразу, но в голове моментально возник образ Коула, заставляя внутренности сжаться. Теперь же, когда осознаю, что это он, мне странно... спокойно. Сердце бьется ровно, и это удушающее ощущение в груди отступает.

Опускаю руку, позволяя глазам открыться, и откидываю голову назад, глядя на звездное небо. Вот он — Лэндон Тейлор, и впервые на его лице вижу не привычную пустоту. По крайней мере, в глазах — чистый, неприкрытый гнев.

Опускаю взгляд, уставившись прямо в его грудь, и всем своим существом желаю одного — просто исчезнуть. Вот так я представляла себе свой субботний вечер? Встретить Коула, а теперь Лэндон стоит передо мной, застигнув меня на самом краю панической атаки.

Несмотря на доносящиеся издалека смех и приглушенные разговоры, сквозь которые пробивается негромкая музыка изнутри здания, тишина между нами кажется невыносимо звенящей.

Поднимаю ремешок сумки повыше на плече и снова встречаюсь с ним взглядом.

— Почему ты здесь?

Резкий, почти надломленный вопрос вырывается из меня, и я ничуть не жалею, что он звучит так грубо. Я тоже успела немного выпить, прежде чем прийти сюда, так что все, что сейчас скажу, — не моя вина.

— Почему ты здесь? — вторит он, идеально подхватывая мой тон, словно эхо.

— Ну, я здесь, чтобы понюхать чертовы цветы, — саркастично выплевываю я, не меняя агрессивного настроя. — А ты зачем?

— Ну, я здесь, чтобы понюхать чертовы цветы, — повторяет он, все так же холодно, словно оттачивая каждое слово, и в точности копируя мой тон.

Его ответ, казалось бы, должен взвинтить мою нервную систему до предела, но вместо ожидаемого раздражения случилось нечто совершенно иное. По какой-то необъяснимой, почти предательской причине, уголки моих губ сами собой дрогнули и поползли вверх, складываясь в непроизвольную улыбку. Это кажется возмутительно неправильным — улыбаться из-за его столь едких слов, но, к своему удивлению, оказываюсь бессильной, чтобы сдержаться. Я сваливаю всю вину на обжигающую текилу, что разливалась по венам этим вечером. Пытаюсь стиснуть губы, чтобы затушить эту предательскую улыбку, но она лишь упрямо расползается, становясь все шире. Внутренний голос строго приказывает: «Запомни на будущее — ни единой капли алкоголя в компании Полли и Габби!»

Я демонстративно прочищаю горло, стараясь выдохнуть ровно, и уже собираюсь задать ему свой главный вопрос, повторив: зачем он здесь? Но мой слегка затуманенный текилой разум внезапно одерживает верх, и вместо ожидаемого, выдаю нечто совершенно иное:

— Я всегда знала, что ты одержим мной. Если не галлюцинирую, ты стоишь прямо передо мной. Слишком близко, кстати.

Он мгновенно отступает на пару шагов назад, словно отталкивая невидимую преграду.

— Я здесь не потому, что одержим тобой. Никогда больше не говори таких мерзких вещей.

Я изгибаю губы в легкой, едкой усмешке.

— Если ты так говоришь.

— Одержимость — это состояние, когда кто-то постоянно или слишком часто думает о ком-то или о чем-то, особенно ненормально часто.

— Что?! — я смотрю на него, пораженная и ошарашенная подобным заявлением.

— Это определение одержимости, — сухо и сдержанно отвечает он, в его голосе проскользывает привычный, чуть надменный аристократический оттенок. — Это не про меня. Чтобы даже подумать о том, что я постоянно думаю о тебе, ты должна хоть немного быть в моем вкусе. А ты — совсем не мой тип.

Я несколько раз моргаю, пытаясь осознать услышанное, но мозг не может решить, на чем именно сосредоточиться: на его знании точного определения одержимости или на уничижительном утверждении, что я не в его вкусе. Мысли беспорядочно метаются, словно загнанные птицы, но в конце концов приходят к успокаивающему выводу: не стоит принимать его слова так близко к сердцу.

Я пытаюсь отмахнуться от этой навязчивой мысли и вернуться к основной цели, но разум, упрямо, не желает отпускать ее. Я демонстративно скрещиваю руки на груди, и, замечаю, как его взгляд невольно скользит именно туда, поэтому не в силах подавить легкую улыбку, говорю:

— Я не твой тип, но ты все время смотришь на мою грудь.

Улыбка мгновенно сползает с моих губ, и я тут же жалею о только что сказанном. Вероятно, мне следует бы просто развернуться и уйти, сохранив хоть остатки собственного достоинства.

— Мне может нравиться твоя грудь, но это абсолютно ни о чем не говорит, — я едва не поперхнулась собственной слюной, пораженная такой внезапной, обескураживающей прямотой. Заметив, как едва заметно дергается его щека, закатываю глаза — он, конечно же, понимает, что застал меня врасплох, но уверена, что Лэндон говорит это лишь для того, чтобы в очередной раз меня подразнить.

— Понятно.

— Я не лгу. Это бессмысленно, абсолютно ненужно и пустая трата драгоценного времени. Если бы хотел соврать, я бы просто промолчал. У тебя, несомненно, потрясающая грудь. Нет никакого смысла отрицать очевидную правду, — он выдержал короткую, напряженную паузу. — Так почему же ты здесь совсем одна?

Его вопрос, словно ледяной душ, мгновенно вырывает меня из круговорота мыслей, беспощадно возвращая в суровую реальность и напоминая о том, как вообще здесь оказалась. Мне следовало бы остаться дома, уютно зарывшись в плед, но я, к сожалению, пообещала девочкам пойти с ними.

Я пообещала себе, что не позволю Коулу влиять на меня. Но как только столкнулась с ним лицом к лицу, меня словно отбросило назад, в кошмар той ночи, и я застыла, не в силах пошевелиться. Когда он наконец ушел, я действовала на инстинктах, не раздумывая. Точь-в-точь как в ту страшную ночь, я просто пошла прочь, как можно дальше, не смея оглядываться. И шла, пока не наткнулась на Лэндона.

История, похоже, имеет нездоровую склонность к повторениям. Хотя на этот раз я не просто наткнулась на него — Лэндон определенно следовал за мной.

— Джулианна, какого дьявола ты здесь совсем одна?! Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?! — меня ошеломляет не столько явное раздражение в его голосе, и даже не то, что он повышает тон. Нет, истинный шок вызывает то, что он, впервые, произнес мое имя.

Сейчас совсем не время зацикливаться на таких пустяках, но за все время нашего знакомства он ни разу не называл меня по имени. Он называл меня «та девушка» пару раз, чаще всего — Голливуд, особенно когда по-настоящему выводила его из себя.

— Эй, — он резко щелкает пальцами перед моим лицом, словно хлыстом, безжалостно вырывая из затяжного, почти наркотического оцепенения. — Ты снова на кайфе?

Хмурю брови, и взгляд мой вспыхивает острым, колючим огнем.

— Нет, я не на кайфе.

Он не ведает, что именно тогда, в ту роковую ночь, его появление стало моим случайным спасением. Он не имеет ни малейшего понятия о произошедшем, и я ни разу не проронила ни слова. Все, что ему известно, — это мое якобы «накачанное» состояние, так как он был убежден, что я добровольно что-то приняла. И я никогда не осмеливалась его поправить.

— Тогда какого черта, Джулианна?! — его гнев, словно взрыв, разлетается в воздухе, а глаза мгновенно застывают, становясь холодными и безжизненными, как полированная сталь.

Собственная раздражение вспыхивает еще ярче, пылая ответным огнем. Я не просила его следить за мной, и, откровенно говоря, мне абсолютно плевать, что он здесь делает.

— Почему ты вообще волнуешься?

— Ты ведь дружишь с моими лучшими друзьями...

— Как видишь, я вполне здорова, — я с размаху провожу рукой по всему телу, будто этот простой жест может служить неопровержимым доказательством моих слов.

Мне отвратительно ощущать себя обузой, и именно это чувство душит сейчас. Тот, кто, как мне кажется, ненавидит меня, оказался здесь, хотя его присутствие здесь совершенно неуместно. Он здесь только потому, что заботится о своих друзьях, и я для него лишь неприятное приложение к их благополучию.

Его взгляд скользит вниз, по моей руке, но не спешит возвращаться. Когда же он наконец поднимается, его лицо — словно высеченное из камня, абсолютно лишенное всяких эмоций.

— Что ты надела? — спрашивает он, его голос звучит непривычно глухо.

Я опускаю взгляд, машинально проверяя, не испачкалось ли что-нибудь. Вижу себя — точно такой же, как и в тот момент, когда вышла из комнаты. Черный топ с изящными рюшами, завязанный сзади, облегающие черные кожаные брюки и высокие каблуки. Губы насыщенного вишневого цвета, волосы аккуратно собраны в высокий хвост.

Он тихо, почти незаметно хмыкает.

— Много черного.

— Какая удивительная наблюдательность. Хочешь что-то добавить? — я никак не комментирую его постоянную, навязчивую любовь к темным оттенкам. Весь его гардероб — это неизменно черное или глубоко темное, ни единого намека на свет.

Его взгляд внезапно задерживается на моих губах, и неожиданно на его лице появляется легкая улыбка.

— Нет.

— Ну, как видишь, я в полном порядке. Можешь идти.

По его лицу пробегает легкий нервный тик, и я, по привычке, ожидаю, что он выдаст что-то вроде «ты сама по себе» и немедленно удалится. Но я знаю его лучше — он никогда не поступает так просто. Он не говорит ничего и не сдвигается с места.

Лэндон делает шаг назад, неторопливо прислоняется к стене напротив, изящно скрещивая лодыжки. Вынимает телефон из кармана. Экран загорается, отражая его безэмоциональное лицо, и, не проронив ни слова, он небрежно проводит пальцем по дисплею.

— Что ты вообще делаешь? — спрашиваю я, с трудом сдерживая нарастающее раздражение, которое начинает пульсировать в висках.

Он лишь приподнимает бровь, не отрывая взгляда от телефона.

— Не видишь, или мне придется объяснять тебе все по пунктам?

— Послушай, — глубоко вздыхаю, отчаянно надеясь, что смогу удержать кипящий гнев внутри, — я понимаю, что ты чувствуешь необходимость быть здесь из-за своих друзей, но тебе вовсе не обязательно.

Он издает тяжкий вздох, убирает телефон обратно в карман.

— Я здесь не из-за каких-то обязательств перед друзьями. Я здесь потому, что мне не все равно, что ты одна. Это безрассудно и невероятно опасно — так игнорировать свою безопасность, ставить себя под угрозу.

Я будто тону. Словно задыхаюсь в вязкой, густой воде, ощущая себя отчужденной от собственного тела.

Хочу закричать эти слова, выплеснуть наружу все, что рвется изнутри, — но не делаю этого. Я глотаю тяжелые, острые, словно осколки стекла, слова и заставляю себя улыбнуться. Потому что это — все, что у меня осталось.

Это единственное, в чем я действительно хороша.

Если он уже считает меня безрассудной и неосторожной лишь за то, что я одна здесь, то что он подумает, узнав всю ужасную правду о той ночи?

— Не думала, что ты так сильно заботишься обо мне или о моей безопасности.

— Габби и Полли, наверное, не заткнутся, если с тобой что-то случится. Так что убери эту улыбку со своего лица. Ты ведь не настолько важна, — он равнодушно отталкивается от стены, бросая мне недовольный, почти презрительный взгляд. — Ты уже закончила быть капризулей? Нам пора внутрь.

Я фыркаю, не в силах сдержать возмущения.

— Капризулей? Я не капризуля.

Лэндон чуть приподнимает бровь, и на его губах мелькает тонкая, почти призрачная улыбка — но она тут же исчезает, словно ускользающая тень.

— Нет, конечно же, нет. Мои извинения. Ты — истинное дитя. А теперь — давай внутрь.

— О, Боже! — я поднимаю руки к небу, словно готовясь задушить его прямо здесь и сейчас.

— Сделай это. Я вызываю тебя. Задуши меня, — он насмешливо дразнит, но в его голосе таится нечто иное, что-то, что не могу сразу уловить и понять.

Мои брови взлетают вверх, и руки, словно безвольные плети, опускаются вдоль тела.

— Что? Нет, я не собиралась... — Лэндон заводит руки за спину, его взгляд скользит вниз, на мои ладони, затем медленно поднимается к губам, и наконец — встречается с моими глазами, пронзая насквозь.

— Мне не нравится эта игра в «да-нет». Она скучная и совершенно неинтересная. Мы оба прекрасно знаем, что ты хочешь меня задушить. По каким-то странным причинам моя шея тебя завораживает, так что давай избавим друг друга от излишних мучений и вернемся внутрь.

Мои губы приоткрываются, но не могу выдавить ни единого слова. В голове оглушительно стучит одна-единственная мысль: на что он только что намекнул?

— Ты серьезно предлагаешь, чтобы я... задушила тебя?

— Почему бы и нет? — он безразлично пожимает плечами, словно ему абсолютно все равно. — Если тебе это поможет. Вперед.

Я смотрю на него с ошеломленным выражением на лице, ожидая, что он вот-вот рассмеется и заявит, что это была всего лишь шутка, но этого не происходит.

Делаю шаг назад, отгоняя от себя наваждение какого-то странного, болезненного любопытства.

— Я не собираюсь тебя душить. Ты что, с ума сошел?

Он снова пожимает плечами.

— Легкое удушение, если только ты не планируешь убийство.

Хмурюсь, губы то приоткрываются, то снова плотно смыкаются в нерешительности.

— Нет, не планирую. И хоть звучит заманчиво, я вынуждена отказаться. Ты этого не стоишь.

— Тогда все в порядке.

Я не моргаю, уставившись на него, пытаясь понять, не выпила ли больше, чем мне казалось, и не стерлась ли память.

— Нет, я не собираюсь тебя душить. А ты задушил бы меня, если бы я попросила? — вопрос, казалось бы, риторический, но я отчаянно надеюсь, что он уловит мой тонкий намек. Его саркастичный смешок говорит об обратном.

— Да.

Глаза у меня невольно расширяются, а щеки неожиданно пылают, заливаясь краской. Что же я вообще выпила сегодня?

Я прищуриваюсь, вглядываясь в его лицо.

— Конечно, задушил бы. Дай мне согласие — и я сделаю это.

Я внезапно рассмеялась над абсурдностью всей ситуации. Не над самим согласием, а над тем, что он вообще подразумевает под этим.

— Ты хочешь, чтобы я дала тебе разрешение задушить меня?

Он кивает, его взгляд совершенно серьезен.

— Я не отношусь к согласию легкомысленно. Мне нужно твое слово, что это именно то, чего ты действительно хочешь. Я не люблю недоразумений и ошибок.

Я сжимаю губы, обдумывая его слова. Что со мной не так? Что было в этой текиле или, быть может, в самом воздухе, что я вообще об этом думаю? И никак не могу прогнать эту мысль из головы.

Потому киваю и выдавливаю:

— Хорошо. Я даю тебе согласие задушить меня.

Он ведь не сделает этого, правда? Конечно, Лэндон здесь, и странно смотрит на меня, но он же не посмеет тронуть меня.

В одно мгновение его руки за спиной, в следующее — одна рука уже обвивает мою шею. Если бы мои глаза могли вывалиться из орбит, они бы, несомненно, это сделали — они буквально выпучились от шока.

Я слишком ошеломлена, чтобы говорить или двигаться. Взрыв адреналина пронзает меня насквозь, и не уверена, хорошо это или плохо. Меня выводит из оцепенения лишь то, что ноги сами собой начинают отступать назад.

Лэндон шагает вперед, его рука по-прежнему на моей шее. Его ладонь грубая, чувствую мозоли, но хватка — не тугая. Она удивительно удобная и, странным образом, кажется идеально подходящей.

Неужели я действительно допустила такую мысль? О, Господи, я, кажется, пьянее, чем могла себе представить. Холодный, шершавый кирпич стены прикасается к моей спине, и он делает шаг ближе, не прижимаясь, но достаточно близко, чтобы я ощущала обжигающее тепло его тела и чувствовала едва заметный, терпкий шлейф его одеколона. Он наклоняется, и теплое, обволакивающее дыхание касается раковины моего уха, а легкая щетина его бороды нежно царапает кожу.

— Если думаешь — действуй, — хрипло, почти рычаще, шепчет он. — Я не думал, что ты из тех, кто так легко сдается. В следующий раз не думай — просто делай.

Я сглотнула, и в этот самый миг ощущаю, как его пальцы слегка сжимают мою шею.

— Когда слишком много думаешь, пропускаешь целую бездну удовольствий, — голос его полон насмешки, обволакивающей, как мед с ядом.

Я не вижу его лица, но абсолютно уверена, что он улыбается.

— Видишь, как это просто? Ты могла бы держать меня в своей власти, а теперь — наоборот.

Мое лицо пылает, словно раскаленный уголь, и странным, необъяснимым образом тело тоже горит изнутри. Я не понимаю, что со мной происходит, но по спине пробегает еще один дрожащий, леденящий холодок.

— Только потому, что я дала согласие, так что не будь таким самодовольным, — отвечаю я, но сама от себя вздрагиваю, как же запыхалась, каждый вдох дается с трудом.

Он сжимает сильнее, и воздух вокруг нас, кажется, становится осязаемо тяжелым, давя на грудь, как невидимый пресс. Мне следует немедленно приказать ему остановиться, но я будто парализована, не в силах вымолвить ни слова. Я словно погружаюсь в густой туман, охваченная жгучим любопытством, которое никогда еще не было таким острым — что же произойдет дальше?

Это так неправильно. Мне не должно хотеться этого, но...

— Ты не хотела, и все равно здесь, — шепчет он, и я ощущаю, как вибрация его слов отдается глубоко в моей груди.

Я не замечаю, как бешено колотится мое сердце, пока подушечка его большого пальца не вдавливается в кожу именно там, где пульс отбивает сумасшедший ритм. И только когда непроизвольно сжимаю бедра, ко мне, словно вспышка, возвращается осознание реальности.

Руки стали липкими от пота, лицо раскалилось еще сильнее. Не может быть, чтобы я это сделала. Не для него. Черт возьми, я этого не делала!

— Отпусти.

Это все, что могу выдавить, и он мгновенно отпускает руку. Но не это меня поражает. Хотя, честно говоря, удивительно, что мне понадобилось так мало слов. Меня ошеломляет то, что он по-прежнему держит мою сумку.

— Ты чуть не уронила ее. Считай это моим добрым делом года.

Я фыркаю, выхватывая сумку из его протянутой руки.

— Доброе дело года?

— Я не дал ей упасть, хотя вполне мог.

Приятно осознавать, что он не поддается тому странному состоянию, в котором я нахожусь. Не то чтобы я сама под влиянием — нет, конечно же, нет.

— Спасибо, — я отвожу взгляд, и внутри меня смешивается столько чувств и какая-то звенящая пустота одновременно.

— Так что, уходим или остаемся?

Его вопрос ошеломляет меня. Я ожидала, что он будет настойчиво уговаривать меня зайти внутрь, напирая на необходимость.

Мне следует пойти, но что, если я снова столкнусь с Коулом? Я выдыхаю дрожащим, прерывистым воздухом.

— Остаемся. Но не смей потом жаловаться и умолять меня вернуться внутрь, потому что тебе кажется, что ты что-то пропускаешь.

Он лишь приподнял брови.

— Что же я могу пропустить?

— Все то безудержное веселье, которое предлагает «Ликвид», — саркастично парировала я.

— Ты делаешь мне одолжение.

Я не спрашиваю, что именно он имеет в виду. В наступившей тишине Лэндон прислоняется к одной стороне кирпичной стены, а я к другой, словно две тени, застывшие в ожидании.