Треск нарастал, превращаясь в низкий, угрожающий гул. Я видела, как балка кренится — медленно, неумолимо, будто само время растянулось, чтобы мы успели осознать всю безнадёжность положения. Пламя уже лизало её по всей длине, и падать она должна была ровно на нас.

Я зажмурилась.

Но вместо удара — резкий рывок. Сильные руки схватили меня за талию, дёрнули, перекатывая через каменный пол. Я почувствовала, как мир кувыркнулся, как плечо ударилось о камень, как чьё-то тело накрыло меня сверху, заслоняя от жара.

Балка рухнула позади нас. Грохот был оглушительным — но мы были уже в стороне.

Я открыла глаза. Надо мной — снова принц. Тяжело дышит, на лбу выступил пот, смешанный с сажей, глаза горят бешеным, живым светом. Он смотрел на меня так, будто я была единственным, что существовало в этом мире в эту секунду.

— Живы? — спросил он хрипло, и в голосе его дрожала неотступившая ещё тревога.

— Жива, — выдохнула я. И поняла, что это правда. Я была жива. И он был жив.

Он не отстранялся. Его руки всё ещё сжимали мои плечи, и через тонкий шёлк платья я чувствовала тепло его ладоней. Мы лежали на полу, в дыму и пепле, окружённые огнём, и он смотрел на меня так, как не смотрел никто и никогда. Без маски. Без этикета. Просто человек на человека.

А потом в коридор ворвались шаги. Множество шагов. Топот, крики, лязг вёдер.

— Сюда! Живее! Заливайте балки!

Я узнала голос своего отца — резкий, командный, без тени паники. Он был здесь. Он пришёл. Лисса успела.

Я попыталась приподняться на локтях, но принц не отпустил меня. Он помог мне сесть, затем встать — но когда я уже стояла на ногах, его пальцы всё ещё сжимали мою руку. Не грубо. Не навязчиво. Но так, будто отпускать он не собирался.

— Леди Ариана, — сказал он тихо, почти одними губами. Вокруг уже суетились слуги, кто-то тащил вёдра, кто-то разматывал пожарный рукав, отец отдавал распоряжения. А мы стояли в этом хаосе вдвоём, и он смотрел на меня так, что я забыла, как дышать.

— Вы рисковали своей жизнью ради меня, — продолжил он. — Зачем?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как я могла объяснить? Что в прошлой жизни я отвернулась — и умерла. Что в этой жизни я пообещала себе не отворачиваться. Что он, быть может, первый человек, которому я не безразлична — и которому я сама не безразлична? Что я не могла позволить ему сгореть так же, как в прошлый раз сгорела моя душа?

— Вы бы сделали то же самое, — наконец выговорила я. И это было правдой. Он бы сделал. Я знала это теперь.

Он смотрел на меня ещё долгую секунду. А затем — чуть заметно, едва уловимо — улыбнулся. Устало. Тепло. Так, что у меня внутри что-то перевернулось и растаяло, как воск от свечи.

— Пойдёмте, — сказал он и, не разжимая пальцев, повёл меня прочь от огня, туда, где воздух был чище. Где можно было дышать. Где заканчивался этот бесконечный, душный, страшный вечер.

Слуги заливали балки водой. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с дымом. Кто-то кричал, кто-то бежал с новыми вёдрами. А мы шли сквозь этот хаос — и его рука всё ещё держала мою.

Он вёл меня через коридоры, и я не сопротивлялась. Не думала о том, что кто-то может увидеть нас — залитых сажей, с обгоревшими краями одежды, идущих рука об руку, как двое выживших после кораблекрушения. В голове было пусто и звонко, как в храме после службы. Только тепло его пальцев, сжимающих мои, оставалось единственной реальностью.

Я остановилась у дверей своих покоев, и только тогда осознала, куда мы пришли.

— Здесь, — сказала я тихо. — Мои комнаты.

Принц отпустил мою руку, и я почувствовала, как холод мгновенно вернулся к коже. Он шагнул следом за мной, когда я толкнула дверь, и я не нашла в себе сил сказать ему остановиться. Мы оба были в саже, в дыму, в копоти — нам обоим нужно было прийти в себя. И где ещё, если не здесь?

— Госпожа! — Элис вскочила с кресла у камина, бросилась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. — С вами всё в порядке? Я так испугалась, когда узнала что в замке пожар. Не знала что делать, куда бежать.

— Все позади, слуги почти погасили пожар, все целы, — перебила я её, и голос мой дрогнул от усталости. — Все хорошо. Не волнуйся.

Она всхлипнула, вытерла глаза рукавом и тут же заметалась по комнате.

— Вам надо умыться! Вы оба в копоти! Сейчас, я принесу воды!

Она исчезла за ширмой, и я услышала, как зазвенел кувшин. Принц стоял у двери, чуть прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Я смотрела в ответ. И ни один из нас не произнёс ни слова.

Элис вернулась с большим медным тазом, полным тёплой воды, поставила его на столик, протянула нам чистые полотенца и тихо удалилась в соседнюю комнату — но я знала, что она не уйдёт далеко. Она будет ждать за дверью, готовая прибежать по первому зову.

Я подошла к тазу первой. Опустив руки в воду — она была обжигающе тёплой, почти горячей, и это было хорошо. Я умыла лицо, чувствуя, как вода смывает не только сажу, но и напряжение последнего часа. Когда я подняла голову и вытерлась полотенцем, принц уже стоял рядом.

— Позволите? — спросил он, и я молча кивнула, протягивая ему полотенце.

Он мылся неторопливо, тщательно. Я смотрела, как вода стекает по его лицу, как он проводит руками по волосам, откидывая их назад. Даже сейчас, с мокрыми прядями и в одежде, пропахшей гарью, он оставался тем, кем был — принцем. Но вместе с тем — тем, кто лежал на мне в огне, заслоняя от смерти.

Мы стояли друг напротив друга, и в комнате висела тишина — та особая тишина, что бывает только между двумя людьми, пережившими что-то общее, что-то, что невозможно объяснить словами.

— Ваше лицо, — сказал он вдруг, и я замерла. — У вас на скуле осталась сажа. Позвольте?

Он шагнул ко мне, и я не отступила. Он протянул руку — и его пальцы, влажные после умывания, осторожно коснулись моей скулы. Он провёл по коже, стирая чёрную полосу, и его взгляд был таким сосредоточенным, таким… нежным, что сердце моё пропустило удар.

— Так лучше, — сказал он тихо, и его рука задержалась на мгновение дольше, чем следовало.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как щека горит под его пальцами, и понимала, что не хочу, чтобы этот миг заканчивался.

Дверь распахнулась без стука.

Мы оба вздрогнули и обернулись.

Мы оба вздрогнули и обернулись.

На пороге стоял мой отец. В парадном камзоле, с красным от жара и волнения лицом, с глазами, в которых ещё не остыл гнев и не улеглась тревога. Он смотрел на нас — на меня, стоящую вполоборота к принцу, на принца, чья рука всё ещё была у моего лица, на наши мокрые волосы, на наши лица, на нашу близость.

И замер.

Тишина стала другой. Тяжёлой.

Я смотрела на отца и видела, как в его глазах сменяются чувства. Сначала — облегчение, что я жива. Потом — удивление. А затем — понимание. То самое, от которого кровь отлила от его лица и прилила к моему.

Комната. Ночь. Я и мужчина. Наедине. С мокрыми лицами. В платье с обгоревшим краем. Вдвоём.

Всё, что я не чувствовала пять минут назад — неправильность, неприличие, скандальность этой ситуации — обрушилось на меня разом. Я стояла в своей спальне с посторонним мужчиной, и отец застал нас в положении, которое любой при дворе счёл бы компрометирующим.

— Леди Ариана, — голос отца прозвучал ледяным, стальным. — Ваша светлость, — он перевёл взгляд на принца, и в этом взгляде не было ни капли прежнего уважения. — Я, кажется, прервал нечто важное?

Принц отдёрнул руку.

И я увидела, как его лицо изменилось. Ту теплоту, что была в его глазах мгновение назад, словно стёрли. На место нежности пришла холодная, безупречная маска придворного. Он выпрямился, отступил от меня на шаг — ровно настолько, чтобы расстояние между нами стало приличным.

— Граф, — голос принца звучал ровно и сухо, как скрип пергамента. — Мы только что вернулись из восточного крыла. Леди Ариана помогала локализовать пожар. Я позволил себе зайти привести себя в порядок — дым был невыносим. Прошу прощения, если моё присутствие здесь кажется вам неуместным.

Это были правильные слова. Вежливые. Формальные. Безупречные.

Но я видела, как побелели костяшки его пальцев. Я видела, как дёрнулся его кадык.

И я поняла: я совершила непростительную оплошность. Привести принца в свою комнату. Одного…

Завтра же об этом будут судачить при дворе. Вернее уже сегодня.

Я плохо помнила, как закончился тот вечер. Кажется, отец ещё что-то говорил — резкое, холодное, обращённое к принцу. Кажется, Казимир поклонился и вышел, не взглянув на меня. Кажется, я осталась одна, и Элис помогла мне раздеться и лечь в постель.

Но всё это было как в тумане.

Настоящее началось утром.

Солнце ещё только золотило шторы, когда в дверь моей спальни постучали — коротко, сухо, не терпящим возражений стуком. Я села в постели, и сердце моё упало куда-то в живот. Я знала этот стук. Так стучал только отец.

— Войдите, — сказала я, и голос мой сел от волнения.

Отец вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Он был одет в домашний сюртук, но выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза его покраснели, на висках проступила седина, которой я не замечала раньше.

С минуту он молчал. Просто смотрел на меня. И это молчание было хуже любой брани.

— Отец, — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Не надо, Ариана. — Голос его был тихим, но в этой тишине он звучал оглушительно. — Не надо мне рассказывать про пожар и про то, как ты спасала принца. Я всё знаю. Я был там. Я видел, как вы стояли в обнимку в гардеробной, когда я прибежал со слугами.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил:

— Я закрыл на это глаза. Потому что был пожар. Потому что ты могла погибнуть. Потому что я был рад, что ты жива.

Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один.

— Но то, что я увидел здесь, в твоей спальне — это уже не пожар, Ариана. Это выбор. Твой выбор. Ты привела мужчину в свою комнату. Ночью. Без дуэньи.

— Мы только умывались! — вырвалось у меня. — Мы были в саже, в дыму, нам нужно было...

— Мне плевать, что вам нужно было! — Отец повысил голос, и я вздрогнула. Он редко кричал на меня. Почти никогда. — Ты понимаешь, что если бы об этом узнал двор — ты бы стала посмешищем? «Графская дочка, которая привела принца в спальню, пока замок горел» — вот что будут шептать за твоей спиной!

— Я никого не приглашала в спальню! — воскликнула я, вскакивая с кровати. — Я пригласила его в гостиную! Умыться! Мы не делали ничего предосудительного!

— Предосудительное или нет — решает не твоя совесть, а сплетники при дворе! — отрезал отец. — Ты думаешь, кого-то будет волновать, умывались вы или нет? Они увидят только одно: принц Казимир вышел из твоих покоев поздно ночью с мокрыми волосами. И этого будет достаточно.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает обида. Несправедливая, горькая обида. Я рисковала жизнью. Я могла сгореть заживо. А меня упрекали в том, что я плохо выгляжу в глазах сплетников?

— Но ты же сам хотел, чтобы я вышла за него замуж! — выпалила я, и слова прозвучали громче, чем я планировала. — Ты сам говорил, что этот брак — честь для нашей семьи! Что Казимир — лучшая партия! Что я должна быть с ним! Так в чём моя вина, если я следую твоим наставлениям?

Отец замер.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А затем сказал — тихо, но каждое слово падало, как камень в воду:

— Я хотел, чтобы ты стала его женой, Ариана. Королевой. А не любовницей.

Слово повисло в воздухе между нами, острое, как лезвие.

— Что? — прошептала я.

— Любовницей, — повторил отец, и в голосе его была горечь. — Ты думаешь, я не знаю, как устроен этот мир? Принц может взять тебя сейчас — здесь, сегодня, без брака, без обязательств. А завтра его отец найдёт ему невесту из королевской семьи, и Казимир послушно женится на ней. А ты останешься — с разбитым сердцем и испорченной репутацией. И никто не вспомнит, что ты спасала его из пожара. Все вспомнят только то, что ты была в его постели до свадьбы.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. В груди жгло — то ли от стыда, то ли от злости, то ли от того, что в словах отца была правда. Та самая, которую я не хотела слышать.

— Я не была в его... — начала я, но голос сорвался.

— Я знаю, что не была, — устало сказал отец. — Я знаю свою дочь. Но двор этого не знает. И не узнает, если мы не сыграем по их правилам.

Он подошёл ближе, взял меня за плечи. Его руки дрожали.

— Послушай меня, дочка. Я хочу, чтобы ты стала королевой. Я хочу этого больше всего на свете. Но королева — это не та, кто спит с принцем до свадьбы. Королева — это та, кого принц ведёт к алтарю при всём дворе, при всех свидетелях, с благословения короля и церкви. Понимаешь?

Я сглотнула ком в горле. Из глаз защипало, но я запретила себе плакать.

— Понимаю, — ответила я тихо.

Отец отпустил мои плечи, выпрямился. Лицо его снова стало жёстким, деловым.

— Хорошо. Тогда слушай дальше. Сегодня я отправлю письмо во дворец с предложением официально обсудить брачный договор. Если Казимир действительно хочет на тебе жениться — он ответит согласием. Если нет...

Он замолчал, и в этом молчании было больше, чем в тысяче слов.

— Если нет, — закончил он, — то пусть больше не приближается к твоим покоям. Никогда. И ты не поедешь в столицу ко двору.

Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

А я осталась стоять посреди комнаты, глядя на утреннее солнце, и чувствуя, как внутри меня что-то надламывается. Я не знала, ответит ли Казимир согласием. Я сама просила его не соглашаться, а теперь просто не знала что делать. А что если он откажет, послушавшись моей просьбы?

Я опустилась на край кровати, когда за отцом закрылась дверь. Солнце уже золотило шторы, но в комнате было холодно — или это мне казалось от того, что внутри всё замерзло.

Что я наделала?

Я сама просила его не соглашаться. Тогда, в саду, я умоляла Казимира не давать ответа отцу, не спешить с браком. Я говорила, что мы можем найти другой выход, что я не хочу быть разменной монетой в политической игре. Я была так уверена в своих словах.

А теперь? Теперь я стояла посреди комнаты и понимала: если он послушается меня — я пропаду. Если откажется от брака после того, как отец отправил официальное предложение, — моя репутация будет разрушена. Все решат, что принц нашёл меня недостойной. Что он передумал. Что я опозорена.

Но если он согласится — я окажусь в клетке. В золотой, прекрасной, королевской — но клетке. Без права выбора, без права голоса, связанная обязательствами, которых я не просила.

Я сама загнала себя в ловушку.

День тянулся бесконечно. Я не выходила из комнаты, сославшись на головную боль. Элис приносила еду, но я почти не притронулась к ней. Я сидела у окна, глядя, как солнце ползёт по небу, и думала. Думала о Казимире. О его глазах, когда он смотрел на меня в огне. О его пальцах, стирающих сажу с моей щеки. О том, как он улыбнулся — устало, тепло, так, что у меня внутри всё перевернулось.

Чего я хочу на самом деле?

Я не знала.

Я хотела, чтобы он ответил согласием — и боялась этого. Я хотела, чтобы он отказался — и это значило бы, что я ему безразлична.

Солнце клонилось к закату, когда в дверь постучали. Но это был не сухой, требовательный стук отца. Это был робкий, торопливый стук Элис, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Войди.

Элис проскользнула в комнату, прикрыв за собой дверь так тихо, будто боялась, что её услышат. Лицо у неё было бледное, взволнованное, в руках она сжимала конверт из плотной бумаги, перевязанный шёлковой нитью.

— Госпожа, — прошептала она, и голос её дрожал. — Меня разыскал посланник короля. Он сказал, что письмо для вас. От его высочества. Просил передать тайно, чтобы никто не видел.

Я смотрела на конверт, и сердце моё колотилось где-то в горле. Казимир написал мне. После вчерашнего. После того, как отец застал нас. После того, как отец отправил письмо во дворец.

— Дай сюда, — сказала я, и голос мой сел.

Элис протянула конверт, и я взяла его — пальцы слегка дрожали. Бумага была тёплой, будто хранила тепло рук, что держали её до меня. На сургучной печати — герб принца. Лев, стоящий на задних лапах, с короной над головой.

Я сломала печать. Развернула письмо. И начала читать.

«Леди Ариана,

Прошу простить меня за то, что пишу Вам тайно, без должных формальностей. Но после событий прошлой ночи и разговора, что состоялся утром между мной и моим батюшкой, я не мог ждать официальной аудиенции.

Я помню Вашу просьбу. Помню каждое слово, сказанное Вами в саду. Вы просили меня не торопиться. Вы просили меня не соглашаться на брак, освободить Вас от политической игры. Я помню. И я уважаю Ваше желание.

Но я так же понимаю, что если я откажусь сейчас, после того, как официальное предложение отправлено, — Вы окажетесь в положении, которое не заслуживаете. Сплетники при дворе уже точат языки. Если я отвечу отказом, они решат, что Вы недостойны. Что я передумал. Что с Вами что-то не так. И Ваша репутация будет разрушена — не потому, что Вы сделали что-то дурное, а потому, что я позволил Вам пострадать из-за моей нерешительности.

Я не могу так с Вами поступить.

Я не знаю, чего хочет судьба, и не знаю, будем ли мы с Вами счастливы в браке. Но я знаю одно: я не позволю, чтобы Ваше имя было опорочено из-за меня. Вы спасли мне жизнь. Вы рисковали собой, вытаскивая меня из огня. Самое меньшее, что я могу сделать — это защитить Вашу честь.

Поэтому вот что я предлагаю: приезжайте ко двору. Не как моя невеста, если Вы этого не хотите. Но как леди, которая заслуживает уважения и достойного обращения. Мы встретимся, поговорим, и вместе найдём выход, который не оставит Вас в тени сплетен. Ваш батюшка получил от моего отца письмо с согласием на обсуждение брачного договора — официально я сказал «да». Но внутри этого «да» мы с Вами можем найти то «нет», которое не причинит Вам вреда.

Я жду Вас, леди Ариана. В столице. У дворца. Там, где мы сможем говорить открыто, не оглядываясь на стены, которые могут подслушать.

С уважением и надеждой, Казимир»

Я перечитала письмо дважды. Трижды. Слова плыли перед глазами, но одно я поняла чётко: он сказал «да». Он согласился на брак. Не потому, что хотел жениться, а потому, что хотел защитить меня.

И теперь я должна ехать в столицу. К нему. Ко двору.

Я подняла глаза на Элис, которая стояла, затаив дыхание, и ждала.

— Госпожа? — спросила она шёпотом. — Что в письме?

Я посмотрела на конверт в своих руках. На печать со львом. На слова, которые всё ещё горели в моей памяти.

«Я жду Вас, леди Ариана. В столице. У дворца.»

— Мы едем в столицу, Элис, — сказала я тихо.

Но внутри меня, где-то глубоко, рос страх. Потому что я не знала, чего хочу больше: чтобы этот брак состоялся — или чтобы он рухнул.