Эмбер

После полудня в лавке будто гудело от моих нервов. Каждый раз, как звенел колокольчик над дверью, я бросала взгляд на часы, отсчитывая минуты до закрытия. Мысль о вечере порхала внутри, как беспокойные крылья, которые никак не удается усмирить.

Ровно в четыре, на час раньше обычного, я перевернула табличку на «Закрыто» и опустила шторы. Руки едва заметно дрожали, когда я запирала дверь. Но теперь это была не дрожь страха. Это было ожидание.

Наверху я разложила платье, которое берегла для чего-то особенного. Глубокий изумруд, крой скользит по фигуре, не прилипая; ткань мягкая, текучая, как вода. Когда я надела его, оно прошептало по коже; вырез скромный, но открытая спина — смело, до участившегося пульса.

Из бархатной коробочки на комоде я достала серьги, которые принадлежали моей бабушке. Тонкие золотые капельки, в каждой — крошечная жемчужина. Я помнила, как по воскресеньям она застегивала их перед зеркалом — тихая, благородная точность движений — и вдруг ощутила, будто она со мной в отражении, удерживает мои руки от дрожи.

Я собрала каштановые волосы в мягкий пучок у основания шеи, оставив несколько прядей, чтобы они касались ключиц. Макияж — легкий: тонкая стрелка, капля румян, розовый блеск, от которого лицо оживает без лишних усилий.

Когда я наконец отступила от зеркала, дыхание перехватило. Женщина в отражении казалась почти незнакомой — элегантной, собранной, но с искрой в глазах, которой не было много лет. Надежда, наверное. Волнение.

Я надела черные туфли на каблуке, взяла под мышку маленький клатч и остановилась наверху лестницы. Внизу книжная была темна и тиха; в воздухе еще держался слабый запах старых страниц и коричных свечей.

Я накинула пальто и подтянула пояс потуже. Сердце билось громче с каждым шагом — та самая нервная дробь, от которой чувствуешь себя шестнадцатилетней, собирающейся улизнуть на первое свидание.

Дин ждал прямо у двери лавки, небрежно опершись о свой пикап. И на миг я забыла, как дышать.

Сегодня он был не в форме. На нем был графитовый костюм по фигуре — оттого плечи казались еще шире, а мысли рассыпчатыми. Хрустящая белая рубашка, расстегнутая у горла, открывала намек загорелой кожи; начищенные черные ботинки блестели в свете фонаря. Темные волосы уложены аккуратно, хотя один упрямый локон все равно падал на лоб.

Господи, помоги, таким он был убийственно красив. Форма — это горячо, конечно. Но это… это раз в одиннадцать горячее. Это был Дин, созданный для мира за пределами пожарных машин и дыма, и я не знала, что с этим делать.

Его взгляд сразу нашел меня, и губы тронула та самая улыбка, от которой у меня каждый раз немного ноет в груди. Он шагнул ближе, коснулся моих губ мягким поцелуем — без спешки, ровно настолько, чтобы колени ослабли.

— Ты прекрасна, — прошептал он и, как будто так всегда и было, распахнул для меня пассажирскую дверь, подал уверенную, теплую руку, помогая сесть.

Его естественная галантность каждый раз заставала меня врасплох.

Когда он сел за руль и мотор мягко загудел, он бросил на меня смущенную улыбку.

— Надеюсь, не выставлю себя дураком. На такие концерты я еще не ходил.

Я улыбнулась, расслабившись от его честности.

— Я тоже. В городе несколько раз ходила в театр, но не на такое. Будем надеяться, что разница небольшая.

— В театр, значит? — он вывернул на главную. — Выходит, сегодня ты у нас культурная. Поможешь, если я начну аплодировать не вовремя.

Я рассмеялась, и нервная дрожь в животе растаяла в тепле.

— По рукам. Но только если пообещаешь не храпеть, когда музыка затянется.

Улыбка у него стала шире, фары резали дорогу впереди.

— Ничего не обещаю, книжная девочка.

Когда Дин свернул на парковку, фары скользнули по двум потемневшим от времени каменным статуям у парадного входа. Ангелы, лица сгладил дождь, крылья тянутся к небу. Сам зал не такой уж огромный, как городские театры, но для Мейплвуд-Харбора — захватывающе красивый.

Я проходила мимо пару раз, неизменно замедляясь, чтобы полюбоваться арочными окнами и резьбой по карнизам. Но сейчас, переступая высокие деревянные двери под руку с Дином, я увидела внутреннее убранство.

И просто потеряла дар речи.

Фойе взмывало ввысь; люстры рассыпали хрустальный свет на мраморный пол, блестевший, как вода. По бокам — стройные колонны, балконы опоясывали пространство, лепнина обрамляла проемы, тяжелые бархатные густо-алые портьеры. Пахло полированным деревом и старым камнем, вперемешку с чем-то цветочным, будто в воздухе задержался чей-то дорогой аромат.

Рука Дина легко коснулась моей, пока мы шли; от его тепла я вернулась на землю, а глаза продолжали пить эту красоту. Я снова чувствовала себя ребенком — с широко раскрытыми глазами перед чем-то слишком величественным, чтобы дотрагиваться.

— Вы пришли?

Голос был знаком. Я обернулась и увидела ее.

Александра Фэйрчайлд.

Она была еще прекраснее, чем в тот дождливый день в моей лавке. Темные волосы гладкими волнами спадали на плечи, макияж мягкий, безупречный, подчеркивающий выразительную зелень глаз. На ней было платье до пола из темно-синего сапфира, которое переливалось при каждом движении, а на шее сверкало изящное ожерелье.

Рядом стоял ее муж — мэр. Его присутствие заполняло пространство не хуже мраморных колонн. Высокий, широкоплечий, костюм сидел как влитой. Он улыбнулся вежливо, хотя до глаз эта улыбка не дотянулась.

— Эмбер, — тепло сказала Александра, шагнув ближе и коснувшись моей руки. — Так рада, что вы смогли.

Я не успела ответить: ее муж перевел взгляд на Дина, чуть сощурился.

— Мы не встречались раньше?

Дин выпрямился — вежливо, но твердо.

— Два месяца назад, когда нам поставили новый пожарный автомобиль. Вы приезжали на станцию с прессой.

В глазах мэра вспыхнуло узнавание.

— Ах да, верно. Рад снова видеть.

Они обменялись репликами — про показ техники, про логистику — а Александра наклонилась ко мне чуть ближе. В воздухе между нами держался ее аромат — дорогой, цветочный.

— Хотела поблагодарить, — сказала я, улыбаясь. — За билеты. Это был такой добрый сюрприз.

Она легко взмахнула рукой.

— Пустяки. Мне показалось, вам понравится.

— Очень, — ответила я, оглядывая великолепие зала. — Заглядывайте как-нибудь еще в книжный. На кофе. Лучше в сухую погоду.

Она едва слышно рассмеялась; улыбка в уголках губ нежная и теплая. И все-таки в ней пряталось что-то. Спокойная, безупречная осанка оттенялась легкой грустью, словно тенью, которую она всегда носит за идеальной внешностью.

Дин глянул на меня — взгляд теплый, будто проверял, в порядке ли я. И там, в блеске и величии фойе, я поняла, что — да.

К нам подошел распорядитель в безукоризненной форме, с легким поклоном.

— Мистер и миссис Фэйрчайлд, прошу.

Александра взглянула на меня извиняюще.

— Боюсь, рядом с нами мест не достать. Но… — она понизила голос, как будто делилась секретом. — У вас с вашим кавалером собственная ложа в конце зала. Надеюсь, вы не против.

Мы с Дином переглянулись, пополам удивление и веселая уступка, и пошли за другим швейцаром через фойе. Зал раскрылся перед нами широкой волной: портьеры отдернуты, главный амфитеатр весь, как на ладони. Потолок уходил ввысь, росписи — ангелы и звезды, хоть и выцветшие, все еще хранили небесный размах; по стенам мерцали позолоченные бра. Ряды бархатных, алых кресел заполнялись людьми в лучших костюмах и вечерних платьях.

Наш проводник провел нас по узкой лестнице, мимо ряда отполированных дверей, в частную ложу за тяжелой гардиной. Пара кресел — мягкие, темное дерево, резьба — выходили на сцену внизу. Между ними столик, на серебряном подносе два высоких фужера шампанского.

Дин коротко присвистнул.

— Недурно, книжная девочка.

Я улыбнулась, разгладила платье и опустилась в кресло. Внизу развертывалась картинка из сна: оркестр собирался, музыканты настраивали инструменты, тонкая дрожь струн и дыхание деревянных инструментов переплетались с гулом зрительного зала.

Дин сел рядом, достаточно близко, чтобы от него исходило тепло, пробирая даже сквозь прохладу его костюма. Он поднял бокал, улыбка — чуть набок, моя любимая.

— За новые впечатления.

Я чокнулась бокалом о его, тонкий звон растворился в нарастающем гуле со сцены.

— За новые впечатления, — повторила я и сделала глоток. Пузырьки заиграли на языке ярко, искристо, как идеальное вступление к тому, что вот-вот начнется.

Люстры медленно погасли, окутав зал теплой тишиной. Гул голосов стих, превратившись в выжидательное молчание, и дирижер вышел на сцену, слегка поклонившись.

Первые ноты поднялись из глубины — сочные, полные, тянущиеся из виолончелей, к ним присоединились скрипки, наплыв за наплывом. Музыка заполнила воздух, как вода, пролившаяся по каждому углу зала, обволакивая, поднимая каждую волосинку на моих руках. Дин чуть подался вперед, глаза широко раскрыты, и хоть он никогда не бывал в таких местах, выглядел он так же завороженно, как и я.

Это было не просто звучание — это была история. История, разворачивавшаяся в богатых аккордах и щемящих мелодиях, уносящая нас далеко за пределы маленького городка — туда, где все было больше, более вечная, чем слова.

Я бросила взгляд на Дина, и он посмотрел на меня в ту же секунду. Его губы изогнулись в тихой улыбке, от которой у меня защемило грудь.

Музыка взлетала, скрипки уносили будто на крыльях, но внимание мое снова и снова возвращалось к мужчине рядом. Дин откинулся в кресле, бокал шампанского покоился в его ладони, костюм натягивался на широких плечах так, словно был сшит по нему. Он выглядел здесь чужим — слишком грубым, слишком земным для всего этого бархата и хрусталя, и все же принадлежал этому месту больше, чем кто-либо.

Его теплая, уверенная рука нашла мою, пальцы переплелись с моими, будто так и должно быть. Я слабо улыбнулась и вернулась взглядом к сцене, но сердце пропустило удар, когда его большой палец начал чертить на моей коже медленные круги.

А потом, без единого слова, он пошевелился. Его ладонь скользнула с моей, опустившись мне на колено.

Я напряглась и бросила на него быстрый взгляд. Он не смотрел на меня — глаза по-прежнему были прикованы к дирижеру внизу, но губы дрогнули в едва заметной, чертовски раздражающей улыбке.

Оркестр набрал силу, и вместе с ним участился мой пульс.

Рука Дина двигалась выше, сантиметр за сантиметром, пока его ладонь не легла на шелк моего платья чуть выше подола. Большой палец коснулся внутренней стороны бедра — неторопливо, намеренно, и стол скрывал его движение от всех глаз.

Я прикусила губу, жар мгновенно вспыхнул под кожей — меня разрывало между желанием отстранить его руку и желанием прижаться к ней сильнее.

— Дин, — прошептала я, едва шевельнув губами.

Он наклонился ближе, его дыхание обожгло мое ухо, голос прозвучал низко, рыком, который я почувствовала телом сильнее, чем услышала.

— Расслабься, детка. Никто не смотрит. Все смотрят на сцену.

Мои бедра сами собой сжались вокруг его руки. Он тихо рассмеялся, вибрация прошлась по нервам, и надавил чуть сильнее, пальцы поднялись выше, дразня, но не даря достаточно.

Музыка кружила вокруг нас, торжественная и полновесная, но я слышала лишь грохот собственного сердца в ушах. Чувствовала только его — его руку, его тепло, его тихое владение мной — в то время как мир за пределами ложи жил своей жизнью, ничего не замечая.

Это было безрассудно. Опасно. Совершенно неприлично.

И я хотела большего.

Струны взмывали все выше, музыка нарастала — сильнее, стремительнее, — но я почти не слышала ее. Все мое внимание сосредоточилось на медленном, неумолимом движении его руки по моей ноге.

Сначала это была просто игра — его большой палец рисовал ленивые круги на коже. А потом он скользнул выше, ладонь нырнула под шелк платья, горячая и уверенная. У меня перехватило дыхание, и я повернула голову к нему.

— Дин, — прошептала я, паника и желание спутались в голосе. — Мы не можем…

Он даже не посмотрел. Его взгляд все еще был на сцене, челюсть — твердая, а на губах та самая дерзкая улыбка.

— Можем, — прошептал он так тихо, что слова я скорее почувствовала кожей.

Бедра снова сомкнулись, ловя его руку. Он усмехнулся — темно и низко, и развел их снова лишь легким движением пальцев. От силы в этом простом жесте у меня сбилось дыхание.

И его рука пошла выше.

Я прикусила губу сильнее, все тело горело, когда его пальцы коснулись края моих трусиков. Он не спешил, не торопил — просто задержался там, проводя кончиками по тонкой ткани и наблюдая, как я теряю голову, пока никто в зале ничего не подозревал.

— Дин, — прошипела я снова, и это было больше мольбой, чем протестом.

Он наконец повернул голову, и его глаза встретились с моими. Жар в них был расплавленным металлом, прожигающим меня насквозь.

— Тебе нравится, — прошептал он мягко, почти благоговейно. — Не притворяйся, что нет.

И, боже, я не могла. Бедра сами собой подались вперед, навстречу его руке.

Я прикусила губу так, что стало больно, лишь бы не вырвался стон.

— Уже мокрая, — пробормотал он, грязно и благоговейно одновременно. — Черт, Эмбер. Сидишь здесь как богиня и течешь для меня.

Он наградил меня медленным движением по влажной ткани, настолько дразняще нежным, что я едва не заплакала от напряжения. Он наклонился ближе, его губы задели раковину моего уха.

— Дай мне довести тебя до оргазма прямо здесь, книжная девочка, — прошептал он, грязно и ласково в одном. — Пока они там хлопают скрипкам, ты кончишь у меня на пальцах.

Из моего горла вырвался приглушенный звук, растворившийся в нарастающем оркестровом крещендо. Его пальцы скользнули под ткань, нашли меня горячей и готовой, и начали двигаться — медленно, но настойчиво.

— Вот так, — шептал он, и грязные слова лились, не зная границ даже здесь. — Прими это, детка. Позволь мне растянуть тебя. Жаль, что это не мой член, но пока и так сойдет.

Мое тело дрожало, каждая клетка была настроена только на него. Он согнул палец как надо, задевая ту самую точку, от которой в глазах взрывались искры, и я едва не вскрикнула, уткнувшись лицом в его плечо.

Он добавил второй палец, большим надавил на мой клитор — и мир расплылся. Я вцепилась в подлокотник так сильно, что побелели костяшки пальцев, тело выгнулось, несмотря на вопли разума остановиться.

— Черт, как же я хочу согнуть тебя через этот поручень, — прорычал он, двигая пальцами глубже.

Музыка нарастала — все быстрее, все стремительнее — и его ритм тоже. Каждое движение струн сливалось с каждым рывком его пальцев, с нажимом большого пальца на моем клиторе, пока все не превратилось в одно невыносимое целое. Дыхание стало быстрым, прерывистым, отчаянным — а он все не останавливался.

— Кончи для меня, — прохрипел он, зубами задевая мою шею. — Будь моей грязной маленькой тайной в этой красивой ложе.

И я разлетелась.

Оргазм прорвался сквозь меня белым жаром, бедра задрожали, я прикусила губу до боли, чтобы не закричать. В тот же миг оркестр достиг пика, зал взорвался звуком, заглушив мой приглушенный стон, пока наслаждение рвало меня на части.

Дин держал меня, пока я дрожала, его рука оставалась твердой, вычерпывая из меня каждую дрожь, прежде чем наконец отступить.

Он вынул пальцы и небрежно поднес их к губам, облизывая, издав низкий, довольный стон. Потом посмотрел на меня — глаза горели, на губах играла улыбка.

— Лучший концерт в моей жизни.

И все, что я могла — это кивнуть, задыхаясь, все еще не придя в себя и молясь, чтобы никто внизу не заметил симфонию, которая только что разыгралась в нашей ложе.