Дин

Я не мог перестать улыбаться. Ни во время оставшейся части концерта, ни когда мы вернулись через зал с бархатными портьерами, ни даже в машине по дороге домой, когда в окно врывался прохладный ночной воздух. Эмбер сидела рядом в изумрудном платье, щеки пылали, губы были припухшими, и каждый раз, когда я бросал на нее взгляд, перед глазами вставало только одно, как она теряла над собой контроль под моей рукой в той бархатной ложе.

Господи, я окончательно испортил себя для всех остальных.

Она все время ерзала, теребила серьгу, разглаживала платье и избегала моего взгляда, задерживаясь на нем не больше чем на секунду. Но по тому, как она сжимала бедра, по тому, как перехватывало дыхание, когда наши руки случайно касались друг друга на подлокотнике, я знал — она так же разбита, как и я.

Когда мы остановились у ее книжного магазина, моя выдержка держалась на последнем издыхании. Я заглушил двигатель, и, не сказав ни слова, мы уже были снаружи, ключи звенели в ее руке, пока мы почти бегом поднимались по лестнице.

Мы едва успели войти внутрь.

Дверь щелкнула за спиной, и я развернул ее, прижав к стене узкой лестничной клетки. Мои губы накрыли ее — жадно, неистово, вся выдержка, которую я демонстрировал на концерте, рассыпалась в одну секунду.

Она застонала, вцепившись в мой пиджак, притягивая ближе, еще ближе. Я схватил ее за бедра, прижимая к стене, вжимаясь в нее, как человек, доведенный до голода.

— Черт, Эмбер, — выдохнул я ей в губы, целуя так, словно тонул, а она была единственным, что удерживает меня на плаву. — Я не мог выкинуть это из головы. Смотреть, как ты теряешься, когда в двадцати шагах сидит полный зал людей… — я прикусил ее губу, втягивая ее между своих до тех пор, пока она не ахнула. — Ты сводишь меня с ума.

Ее ногти вонзились в мои плечи, ноги двигались, будто она хотела взобраться на меня, взять меня прямо здесь, у стены.

И бог мне свидетель, я хотел того же.

Эмбер поцеловала меня так жадно, что у меня перехватило дыхание, а потом оттолкнула меня от себя. На мгновение я подумал, что она хочет остановить меня, заставить сбавить темп, но вместо этого она опустилась на колени прямо здесь, на лестнице.

Господи.

Вид ее — изумрудное платье, распластавшееся вокруг бедер, волосы, выбившиеся из тщательно уложенной прически, серьги, ловящие тусклый свет, пока она смотрит на меня снизу вверх, — едва не подкосил мне ноги. Она выглядела как богиня, решившая преклониться передо мной, и мозг закипел.

— Эмбер… — мой голос сорвался, превращаясь наполовину в стон, наполовину в мольбу. Я уперся руками в стену за ее спиной, будто только это удерживало меня на ногах, потому что единственная мысль билась в голове: только не кончи от одного этого вида.

Она не дала мне времени думать. Ее пальцы медленно, намеренно расстегнули ремень, и все это время ее взгляд был прикован к моему. Одного этого взгляда хватило, чтобы кровь закипела, а член рванулся навстречу молнии, которую она медленно потянула вниз.

Когда она освободила меня, я выругался сквозь зубы, откинув голову к стене. Ее мягкая ладонь обхватила меня, провела один раз, второй — и я был кончен, полностью растворившись в этом первобытном желании и мысли о том, что ничего прекраснее Эмбер на коленях я не видел.

— Ты убиваешь меня, — выдохнул я, глядя вниз на нее, на эти идеальные губы, которые разомкнулись, наклоняясь ближе. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, милая.

Она только сладко и дьявольски улыбнулась, прежде чем взять меня в рот.

Я громко застонал, пальцы вплелись в ее волосы не для того, чтобы направлять, а чтобы удержать себя, убедиться, что все это происходит на самом деле. Вокруг стало жарко, ее язык двигался медленно, дразняще, и я не удержался — бедра сами дернулись вперед.

— Черт, Эмбер, — выдавил я, наблюдая за ней, абсолютно бессильный. — Посмотри на себя… богиня на коленях, уничтожающая меня.

Она тихо зажужжала вокруг меня, и вибрация пронзила позвоночник, как ток. Все грязные слова, что я когда-то говорил, все мысли, что когда-то прятал, блекли рядом с реальностью — с ней, с этим. Я вытаскивал людей из огня, стоял лицом к лицу с тем, что должно было меня сломать. Но ничто из этого не шло в сравнение с тем, как эта женщина заставляла меня дрожать и терять голову, просто решив взять все в свои руки.

И я мог думать только о том, как сильно хочу ее. Как не хочу никогда отпускать.

Я едва не сорвался прямо там. Каждый ее звук, каждый легкий взмах языка заставляли меня вцепляться в стену, будто это единственное, что удерживало на месте.

Но как раз в тот момент, когда я был на грани, она отстранилась, губы блестели, глаза сверкали жаром и озорством. Провела большим пальцем по уголку рта и плавно поднялась на ноги, поправляя изумрудный шелк на бедрах.

— Не здесь, — прошептала она, поцеловав меня — коротко, дразняще. — Наверху.

Я застонал — наполовину с облегчением, наполовину от отчаяния — и пошел за ней, пока она вела меня за руку дальше по лестнице. Дверь ее квартиры распахнулась, в нос ударил легкий запах книг и свечей, и я едва успел закрыть ее за собой, как она толкнула меня к ней спиной и снова поцеловала с дикой жаждой.

— Эмбер… — прохрипел я ей в губы, грудь тяжело вздымалась.

— Заткнись, Дин, — прошептала она, стаскивая с меня пиджак, снимая одежду по частям. — Сегодня я хочу попробовать кое-что… другое.

Другое. Слово ударило, как разряд. Она чуть не уничтожила меня этажом ниже, что же она собиралась сделать теперь?

Но она вела меня к спальне — уверенно, с горящим взглядом. Толкнула меня на край кровати, и впервые с того момента, как началась вся эта опасная, прекрасная история, я понял: она не собирается отдавать мне роль ведущего.

Ее руки легли на мои плечи — твердо, удерживая меня на месте. Потом она сбросила туфли, и изумрудное платье скользнуло выше по бедрам, пока она медленно, нарочно садилась на меня сверху, не сводя с меня глаз.

— Эмбер… — голос предательски дрогнул, руки задрожали, зависнув у ее талии. — Что ты…

Ее губы скользнули к моему уху, слова обожгли кожу.

— Сегодня я хочу быть той, кто управляет. Хочу брать то, что хочу. Так, как хочу.

И, черт возьми, я никогда еще не был так возбуждён.

Я позволил ей всё — каждая клетка тела желала перевернуть ее под себя, но я не сделал этого. Я остался там, где она хотела меня видеть, грудь ходила ходуном, пока она двигала бедрами, создавая между нами трение, от которого мы оба застонали.

Она не просто впускала меня, она заявляла права. И мысль о том, что я отдаю себя ей вот так, позволяю ей задавать темп, показывать то, чего она раньше не решалась делать, была горячее всего, что я мог себе представить.

Ее губы мягко коснулись моих, как вздох, потом она отстранилась и стянула с меня пиджак до конца. Я потянулся к ней, но она перехватила мои запястья, взгляд стал дерзким.

— Ложись.

Приказ прозвучал тихо, но ударил сильнее любого окрика в пожарной части. Тело подчинилось раньше, чем мозг успел осознать, и я откинулся на подушки, пока она сидела на моих бедрах.

Она потянулась к ремню, вытаскивая его с медленной, намеренной точностью. Кожа зашипела, скользя через петли, а сердце застучало еще сильнее.

— Эмбер… — выдохнул я, почти умоляя, уже наполовину сломленный.

Она лишь улыбнулась, обернула ремень вокруг моих запястий, связав их и закрепив на изголовье. Не грубо — просто достаточно, чтобы я не мог пошевелиться без ее позволения.

Черт.

Она откинулась назад, проводя руками по изумрудному платью спереди, все еще прижимая меня бедрами к кровати. Потом медленно, дразняще начала раздеваться. Бретели сползли с плеч, обнажая тонкую линию ключиц. Шелк опустился ниже, сантиметр за сантиметром, пока ее грудь не выскользнула наружу — бледная, идеальная в мягком свете лампы.

Мой член напрягся под брюками, пульсируя с каждой секундой, пока она тянула время.

— Ты убиваешь меня, — простонал я, дернувшись в ремне, беспомощный.

— В этом и смысл, — прошептала она, глаза потемнели от жара. Она стянула платье с бедер, ткань стекала, как вода, оставляя на ней только кружево и отблески света. Она позволила мне смотреть, только смотреть, пока стояла передо мной, вся, от начала до конца, богиня, к которой мне запрещено прикасаться.

Я выругался сквозь зубы, сдерживая желание умолять. Она наклонила голову, чуть улыбнувшись, и медленно стянула трусики, позволяя им упасть на пол.

Когда она снова забралась на кровать и оседлала меня, ее голая кожа обожгла мои брюки, и я едва не потерял контроль.

И все, о чем я мог думать, глядя на нее, улыбавшуюся мне сверху своей дьявольской улыбкой, что никогда в жизни я не был так чертовски благодарен за то, что отдал контроль.

Ее кожа прижалась к моей — горячая, влажная, бедра сжали меня, пока она медленно двигалась, заставляя нас обоих стонать. Ремень врезался в запястья, когда я пытался дотянуться до нее, дергаясь беспомощно, а она только улыбалась — как королева, наблюдающая за тем, как ее пленник извивается.

— Терпение, — прошептала она, двигая бедрами поверх мучительного давления в моих брюках. — Ты получишь то, что хочешь, когда я буду готова.

— Эмбер, — прохрипел я, запрокидывая голову на подушку. — Ты мучаешь меня.

Она наклонилась, губы скользнули по линии моей челюсти, грудь коснулась груди, когда она шепнула прямо в ухо:

— Отлично.

Потом она снова медленно, нарочно отстранилась, и провела ладонями по собственному телу, кончиками пальцев очерчивая каждый изгиб, будто показывая мне то, чего я не мог коснуться.

Мой член пульсировал болезненно, и когда она наконец расстегнула мою рубашку, я шумно втянул воздух. Ее губы скользнули вниз по груди — горячие, влажные, дразнящие каждый мускул, пока не остановились прямо над поясом. Она подняла глаза из-под ресниц, взгляд полон озорства, и с мучительной медлительностью потянула молнию вниз.

— Черт, — простонал я, когда она освободила меня, я был твердым и пульсирующим в ее руке. Она провела один раз — медленно, томно, большим пальцем скользнула по головке, и бедра дернулись сами собой.

— Не двигайся, — прошептала она, сжав меня крепче. — А то, может, я так и оставлю тебя на всю ночь.

Я натянул ремень на запястьях, кожа жалобно заскрипела, но я не сопротивлялся. Не мог. Я был ее.

Когда она опустилась на меня, двигаясь вниз сантиметр за сантиметром, из груди вырвался стон — хриплый, рваный, звериный. Ее тело — тугое, влажное, идеальное — заставило меня стиснуть зубы, чтобы не сорваться сразу.

Эмбер двигалась сначала медленно, растягивая каждую секунду, ногтями оставляя дорожки на моей груди. Я не мог отвести взгляда: покачивание ее груди, волосы, рассыпавшиеся по плечам, румянец, заливающий кожу. Она выглядела как воплощение греха в шелке и ничего прекраснее я не видел.

— Сегодня ты мой, — выдохнула она, голос дрожал, но в нем звенела твердость, и она опустилась сильнее, заставив меня вскрикнуть. — Ты слышишь, Дин?

— Да, — застонал я, тело дергалось под ней, бессильное. — Боже, да, родная. Я твой.

Ее движения стали быстрее — жестче, глубже. Хлопки кожи о кожу и ее стоны наполнили комнату. Я не мог остановить грязные слова, срывавшиеся с губ, каждое звучало как молитва и проклятие одновременно:

— Блять, Эмбер… такая тугая… такая чертовски идеальная… двигайся, детка, не останавливайся…

Она наклонилась вперед, упершись ладонями мне в грудь, ее волосы щекотали лицо, пока она двигалась все быстрее, ее тело сжималось вокруг меня. Перед глазами поплыло, мир сузился до влажного жара ее тела, до того, как она брала меня, владела мной.

— Кончи со мной, — прохрипела она, голос сорвался, когда ее тело задрожало.

И этого было достаточно. Я рванулся в оковах, ревя ее имя, пока разряд не разорвал меня на части — горячий, яростный. Она упала вместе со мной, содрогаясь, ее крик утонул у меня на плече, пока она сжимала меня, выжимая все до последней капли.

Когда дрожь наконец утихла, она рухнула на меня сверху, оба мы тяжело дышали, насквозь покрытые потом. Запястья ныли под ремнем, но мне было все равно. Я никогда не чувствовал себя таким разбитым. Таким живым.

И когда я прижался губами к ее волосам, захлебываясь дыханием, сквозь туман в голове пробилась одна ясная мысль.

Эта прекрасная, дикая, недосягаемая женщина связала меня, лишила воли и заставила умолять о большем, и я позволил бы ей сделать это тысячу раз снова.

Тело Эмбер дрожало, когда она расстегнула ремень. Запястья освободились, кожа вспыхнула красными следами, но я их даже не чувствовал. Я чувствовал только ее. Я притянул ее обратно в свои объятия и поцеловал так, словно боялся, что она исчезнет, стоит мне дать ей хоть секунду пространства.

Слова вырвались сами — хриплые, без защиты:

— Мне это чертовски понравилось, детка. И я чертовски люблю тебя, Эмбер.

Черт, я идиот.

В ту же секунду, как они сорвались с губ, я увидел это.

Все ее тело застыло. Глаза распахнулись, полные страха, дыхание перехватило, словно ее загнали в угол.

— Я не могу, — выдохнула она, качая головой, голос дрожал от паники. — Дин, я не могу… Я уже говорила это раньше, я уже отдала эти слова, и они меня сломали. Он превратил их в нож и резал ими до тех пор, пока я не рассыпалась. Он заставил меня чувствовать себя ничтожеством, будто все, что я давала, никогда не было достаточно. Я не могу туда вернуться. Не могу снова их произнести, зная, как больно терять все после этого.

Ее голос сорвался, и сердце во мне раскололось надвое.

Я обхватил ее лицо ладонями — крепко, но бережно, держал так, будто это самое хрупкое, к чему я когда-либо прикасался.

— Эмбер, — сказал я хрипло. — Тогда не говори. Не говори их. Если эти слова причиняют тебе такую боль — не отдавай их мне. Никогда. Если так тебе будет спокойнее, если это поможет тебе дышать — не произноси их. Ни через месяц, ни через год, ни через пятьдесят лет.

Слезы потекли по ее щекам, горячие, обжигающие, пропитывая мои пальцы, но я продолжал, горло сжималось от собственных слов:

— Просто останься рядом, — прошептал я с отчаянной силой. — Останься на каждое утро и на каждую ночь, в каждую бурю и каждое тихое воскресенье. Останься, когда мы ссоримся, и когда смеемся. Останься, когда мы станем старыми и морщинистыми и совсем не такими, как сейчас. Останься, Эмбер. И ни разу не произноси этих слов, если не можешь их вынести. Потому что мне не нужно их слышать. Не от тебя. Мне нужна ты.

Ее губы дрожали, тело прижалось к моему крепче, руки вцепились в мои плечи, будто она боялась, что я исчезну.

— Мне нужны не слова, — продолжил я, голос предательски ломался. — Мне нужен твой смех, разносящийся по моей кухне. Мне нужны твои книги, разбросанные по всему дому. Мне нужно, чтобы Лана возвращалась из школы и рассказывала о новом романе, который ты ей дала. Мне нужно спорить с тобой о свечах и пожарной безопасности, пока мы оба не поседели. Мне нужны тихие вечера, громкие ссоры, обычные моменты, которых никто не видит. Мне нужна ты. Вся. Настоящая. На столько, на сколько ты позволишь.

Слезы побежали быстрее, и я поцеловал их — мягко, нежно, касаясь губами ее кожи.

— Никогда не говори, что любишь меня, если это причиняет тебе боль, — прошептал я. — Просто останься. Этого будет достаточно. Этого всегда будет достаточно.

Долгое мгновение я слышал только ее неровное дыхание, чувствовал, как она дрожит в моих объятиях. А потом ее губы коснулись моего уха, и голос, такой тихий, что он почти разорвал меня пополам, прошептал:

— Не отпускай меня.

Эти слова разбились о мою грудь — обнаженные, дрожащие, и разорвали меня изнутри.

Я притянул ее ближе, сжал так крепко, словно мог сплавить нас воедино, словно если буду держать достаточно крепко, сама вселенная не осмелится отнять ее у меня. Мои губы коснулись ее виска, ее слезы были горячими на моей коже.

— Никогда, — прошептал я, твердо и уверенно, с той силой, с какой мужчина произносит клятву лишь раз в жизни и хранит ее до последнего вздоха.