Эмбер

Солнечные лучи тянулись по спальне золотыми полосами, пробираясь сквозь занавески и ложась на стены. Я пошевелилась под одеялом — тело ныло приятно и устало, как после долгожданного облегчения. Каждая мышца отзывалась слабостью, но я спала крепче, чем за последние месяцы. Может, даже годы.

Тяжелая, теплая рука Дина лежала у меня на талии, его грудь размеренно поднималась у меня за спиной. Я лежала неподвижно, вдыхая его легкий запах мыла и дыма, впитавшийся в кожу, и позволяла себе раствориться в этом странном, непривычном чувстве покоя.

Но потом мысли подкрались.

Он мне нравился. Боже, даже больше, чем нравился. Он был внимателен, романтичен без наигранности, умел защищать, не душа этим. Ему было не все равно. Он показывал это не только громкими поступками, но и мелочами — приносил мне кофе, менял чертову батарейку в дымовой сигнализации, помнил, какое вино я люблю.

И все же.

Когда-то таким же был Марк.

Воспоминание ворвалось без спроса — острое, как осколок стекла. Марк тоже был заботливым. Очаровательным, чутким. Он смешил меня, обнимал, когда я плакала, обещал весь мир. А потом пришли упреки, холодные молчания и жестокие слова. А потом я узнала, что всю свою нежность он дарит другой.

Желудок скрутило. Я закрыла глаза, плотно сжав губы, ненавидя то, что прошлое по-прежнему сочится в этот момент. Что я не могу просто… позволить себе быть счастливой.

Потому что я ведь счастлива, правда?

Тепло его руки, тихое касание его дыхания на моей шее, ломота в теле — напоминание о том, как сильно я его хотела… и как сильно хочу до сих пор. Где-то глубоко во мне жило странное удовлетворение — не только физическое, а гораздо большее. Будто часть меня вспомнила, каково это — быть желанной. Быть выбранной.

Но страх все равно грыз. Что, если я снова ошибаюсь? Что, если это еще одна история, начинающаяся с нежности и заканчивающаяся шрамами?

Я открыла глаза и уставилась на солнечные полосы, прорезающие комнату, пытаясь дышать сквозь тугой узел в груди.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я выбралась из-под одеяла, задерживая дыхание, будто даже шорох воздуха мог его разбудить. Дин один раз пошевелился, его рука сжалась крепче, но тут же расслабилась. Облегчение перемешалось с чувством вины, когда я тихо выбралась из постели, собрала с кресла платье и подняла с пола шарф. Сапоги казались невыносимо громкими, пока я несла их в руке, крадучись к двери, как воровка.

В доме стояла тишина — та, что давит на барабанные перепонки. Я прошла на кухню, оглядывая столешницы в поисках шляпы. Пусто. Сердце колотилось так, будто каждая секунда имела значение, будто если я уйду незамеченной, то смогу убежать и от бури, все еще бушующей внутри.

И тогда я ее увидела.

Фотография, прикрепленная к холодильнику дешевым магнитом. Дин и Лана — его рука обнимает ее за плечи, ее улыбка сияет, обнажая щербинку между зубами. Судя по размеру девочки, снимку два, может, три года.

Рамка была ярко-розовой, украшенной сердечками и блестками, а внизу крупными буквами, будто напечатанными или отредактированными на компьютере, красовались слова: «Я люблю маму».

Горло сжалось. Подарок ко Дню матери. Фотография для той, кто так и не пришел ее забрать.

Я осторожно сняла снимок, пальцы дрожали.

А когда перевернула его, сердце раскололось надвое.

Вся оборотная сторона была исписана детской неровной рукой — буквы плясали, некоторые перевернуты, строчки сбивались.

«Для того, кто никогда меня не оставлял. Я люблю тебя, папа».

Я сжала губы, слова расплылись, глаза защипало. Грудь сжала резкая и тяжелая боль, к которой я не была готова. Эта девочка, покинутая матерью, цепляющаяся за единственного родителя, который остался. Дин, несущий все это на своих плечах, старающийся быть ей всем, когда кто-то другой выбрал уйти.

Это разбило меня.

Потому что при всем моем страхе снова быть раненой — я не была единственной, кто жил со шрамами.

И вдруг, уйти без слова уже не казалось спасением.

«Никогда не оставлял».

Эти слова жгли меня, снова и снова, будто выжженные на внутренней стороне черепа. Пальцы крепче сжали фотографию, детские каракули расплывались сквозь пелену слез.

А был ли Дин тем самым человеком? Тем, кто остается. Тем, кто несет тяжесть, делит боль и не выходит за дверь, даже когда становится невыносимо тяжело.

Сделал бы он это и для меня?

Эта мысль принесла с собой другой страх — холоднее прежнего. Потому что если я уйду сейчас, если уйду, пока он спит в другой комнате, я так и не узнаю ответ. Не узнаю, может ли человек, которого его дочь называет «тем, кто никогда не ушел», стать тем, кто исцелит во мне то, что я считала навсегда сломанным.

Грудь сжалась, в горле встал ком такой плотный, что было больно дышать. Я вернула фотографию на место, пригладила ее под магнитом, будто так могла стереть боль, которую она оставила. Шляпа лежала на столешнице рядом — ждала, но я не протянула к ней руку. Нет.

Вместо этого я открыла холодильник и достала коробку с яйцами. Руки действовали раньше мыслей. Бекон, хлеб для тостов, сковорода уже греется на плите. Простая ритмика разбивания скорлупы, шипение жира в сковороде — это было чем-то, что я могла контролировать, когда мысли плясали без всякого порядка.

Запах бекона наполнил кухню, теплый, насыщенный, обволакивающий, будто приглашение. И тогда я почувствовала чей-то взгляд. Я обернулась, и он стоял там.

Дин прислонился к дверному косяку, обнаженный по пояс, на бедрах темные брюки, спущенные низко. Его волосы взъерошены после сна, руки скрещены на груди, а взгляд прикован ко мне — такой, что у меня перевернулся живот. Сколько времени он стоял там?

Я споткнулась на ровном месте, чуть не выронив лопатку.

— Я… подумала, ты, может, голоден, — выпалила я, голос прозвучал слишком легкомысленно, неловко.

Он не ответил сразу. Только улыбнулся — медленно, понимая. Но его взгляд скользнул в сторону: к моим сапогам у столешницы, к шляпе рядом. Его челюсть едва заметно напряглась. Он знал. Знал, что я собиралась уйти.

И все же не сказал ни слова.

Вместо этого пересек комнату в несколько легких шагов, тепло исходило от него, когда он подошел сзади. Его руки легли на мою талию — крепко, уверенно, притягивая ближе к себе.

Прежде чем я успела что-то сказать, объясниться или начать лепетать оправдания, его губы накрыли мои. Поцелуй не имел ничего общего с вчерашней жадностью. Он был ровным, спокойным, нежным и этим разрушал меня куда сильнее, чем любые грязные слова. Его губы требовали мои с тихой настойчивостью, как обет без звука. Я растаяла в нем, забыв о лопатке, о сковороде, шипящей за спиной, и поцелуй становился только глубже.

И в тот момент я поняла — он не спрашивает, почему я почти ушла. Он не держит это против меня. Он просто говорит — так, как умеет, — что я все еще нужна здесь.

Бекон жарился слишком долго, и я бы совсем о нем забыла, если бы Дин не снял полоски со сковороды на тарелку с удивительной ловкостью для человека, который привык иметь дело с пожарными рукавами, а не с кухонной утварью. Мы сели за его маленький кухонный стол, солнечный свет лился сквозь занавески — теплый, золотой.

На миг мне показалось, будто я оказалась в чужой жизни — той, где просыпаются со спокойным сердцем, а не сжавшимся от страха.

Дин налил мне кофе, прежде чем положить себе еду, поставив кружку передо мной с той своей легкой улыбкой. Такой простой жест, но он ударил сильнее, чем я ожидала. Ни один мужчина раньше так не делал — никто не давал мне почувствовать, что мое место за этим столом — то, к чему стоит подготовиться. Что я принадлежу ему.

Я размешала в кружке немного сахара, сдерживая жгучие слезы. Когда я подняла взгляд, он снова мягко смотрел на меня, словно видел все мои мысли и хотел освободить их от тяжести.

— Знаешь, — сказал он, подцепив тост, — ты немного навязчивая.

Я моргнула.

— Прошу прощения?

Он ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула.

— Я звал тебя только на ужин, Эмбер. А не на завтрак.

Я несколько секунд просто смотрела на него, а потом из меня вырвался смех — полный, искренний, заполнивший собой всю комнату. Я прижала ладонь к губам, но не смогла остановиться, качая головой, пока смех не прокатился по каждой клеточке кухни.

Я собиралась улизнуть, как вор, а он стоял здесь, дразнил меня, заставляя смеяться так, что болели ребра. Превращал страх во что-то легкое, доброе.

Когда я наконец перевела дух, снова встретилась с его взглядом. Он больше не ухмылялся, просто улыбался, тепло и спокойно, словно радовался, что я осталась.

— Ты смешной, — сказала я, щеки горели.

— Может быть, — ответил он, протягивая руку и большим пальцем проводя по моим костяшкам. — Но мне нравится видеть, как ты смеешься по утрам.

Я обхватила его пальцы своими и впервые за долгие годы мысль о том, чтобы остаться, больше не пугала меня вовсе.