Дин

Суббота началась рано — такое утро, которое обманывает, заставляя думать, будто мир мягче, чем есть на самом деле. Солнце светило ярко, но деликатно, прохлада щекотала ровно настолько, чтобы разбудить. Листья горели золотым и алым на фоне чистого неба, город еще блестел после недавних дождей.

Я прихватил кофе по дороге в больницу, два стакана в подстаканнике. Палата Майка была на втором этаже, в углу, где пахло антисептиком и переваренными овощами. Сам он полулежал на кровати, ворот больничной рубахи был распахнут, на лице — выражение человека, которому только что сообщили, что он проиграл спор.

— Два треснутых ребра, — проворчал он, когда я вошел, кивнув на монитор рядом. — Казалось бы, отпустили бы с повязкой и наказом «не чихать слишком сильно», но нет. Привязали, как старую клячу.

Я поставил его кофе на тумбочку и придвинул стул.

— Тебе повезло, что не хуже. Если бы балка упала выше, то могло бы шею задеть.

Он фыркнул, осторожно отпивая.

— Знаю-знаю. Не говори, что пришел читать мораль. Что на самом деле у тебя на уме?

Я откинулся на спинку стула, провел ладонью по челюсти. Правда тяжело сидела в груди, и я не хотел таскать ее один.

— Сегодня вечером вижусь с Эмбер. Только мы вдвоем.

Брови Майка взлетели, у губ дернулась улыбка.

— Вот как. Значит, все серьезно?

Я медленно выдохнул, уставившись в плитку на полу.

— В том-то и дело. Не знаю, нужно ли. Я… влюбляюсь, Майк. Сильнее, чем за многие годы. Но часть меня все время думает, а вдруг для нее это просто… отыграться, вспомнить, что значит быть желанной после десяти лет отношений, которые ее разнесли в клочья. Вдруг я для нее просто ошибка, о которой она пожалеет?

Майк молчал долго, потягивал кофе и смотрел на меня своими прищуренными глазами — теми, что видели со мной и пожары, и похороны.

— Ты не думал, — сказал он наконец, — что кости бросаешь не один ты? Ей тоже страшно, Дин. Из таких завалов люди без шрамов не выходят. Но, черт возьми, ты тоже не вышел без них.

Я сглотнул, чувствуя, как поднимается старая боль.

— Верно. Не одна Эмбер обожглась. Мать Ланы… — я осекся, втянул воздух. — Это была рана на всю жизнь. Смотреть, как она уходит, словно мы ничего не значили. Оставляет Лану. Я поклялся, что больше никого так близко не подпущу. И вот я, едва не готов… — я покачал головой. — Сам не знаю к чему.

Майк опустил стакан, голос стал мягче, чем я ожидал.

— Может, как раз знаешь. Просто боишься сказать вслух.

Тишина растянулась, заполненная мягким писком монитора.

— Я хочу позвать ее на День благодарения, — наконец признался я. Слова были тяжелыми, но настоящими. — Сестра устраивает ужин, отец приедет в город. Хочу, чтобы она была там. Хочу их познакомить. Но не знаю, как сказать, чтобы не спугнуть. Рано. Может, слишком рано.

Майк наклонил голову.

— И что? Ты же о ней заботишься, верно? Тогда зови. Не чтобы «привязать», не чтобы торопить. А потому что хочешь, чтобы она была рядом. Это же правда, так?

Я кивнул, и узел в груди чуть ослаб.

— Да. Это правда.

Он улыбнулся, поморщившись от боли в ребрах.

— Тогда доверься ей настолько, чтобы дать выбор. Удивишься, как далеко уходит простая честность.

Я откинулся, давая словам осесть. Может, он прав. Может, риск того стоит. Потому что, если честно, Эмбер уже заняла свое место в моей жизни. И, возможно, пора узнать, хочет ли она остаться.

Майк пошевелился, поморщился, пытаясь сесть ровнее.

— Ладно, хватит разговоров. По мне хоть соскучились или уже ищут замену?

Я усмехнулся.

— Мы разыгрываем твой шкафчик в лотерею. Картер надеется выиграть.

Майк коротко расхохотался, тут же застонал и прижал бок.

— Мальцу бы свое снаряжение научиться таскать, куда ему мое наследие. Скажи, если сопрет шкафчик — буду брать с него аренду.

— Скажу, что ты завещал его ему.

Он прищурился и ткнул в меня пальцем.

— Остряк.

Мы обменялись еще парой колкостей, потом вошла медсестра проверить показатели, и я понял, что пора уходить. Он поворчал, но помахал мне вслед, уже потянувшись за кофе.

До дома сестры было рукой подать. В воздухе стояло чистое, морозное солнце, лучи пробивались сквозь золотую листву. Ее цветочная лавка была внизу, закрыта на выходные, а наверху — жилье. Я поднялся по знакомым ступеням, запах роз и эвкалипа доносился даже за дверью.

Сара открыла прежде, чем я успел постучать: фартук в земле, брови удивленно приподняты.

— Дин? Что тебя принесло среди дня?

— Нужен рецепт, — сказал я, входя.

Она моргнула.

— С каких пор тебе нужен рецепт? Ты же годами живешь на консервах и пасте.

Я почесал затылок.

— Думаю о жарком. О чем-то стоящем.

Губы дернулись в улыбку, наполовину уже насмешка.

— Жаркое? Амбициозно. По какому поводу?

Не успел ответить — затопали шаги. На лестнице показалась Лана: волосы рассыпаны, щеки горят после игр с кузенами. Она застыла, глядя то на меня, то на тетю.

— У него сегодня свидание, — выстрелила она, сияя, будто раскрыла государственную тайну.

Глаза Сары вспыхнули интересом.

— Ну вот теперь все сходится.

Я застонал.

— Идеальная подача, Лана.

Она пожала плечами с ангельским видом, хотя искры в глазах выдали ее с головой.

— А что? Так и есть.

Сара скрестила руки, слишком уж довольная.

— Ладно. Значит, жаркое. Сделаем так, чтобы ты не спугнул ее подгоревшей картошкой.

Я покачал головой, но улыбка все равно прорвалась. Сестра со своей все понимающей полуулыбкой, и дочь с подначками — ясно дали понять: тайной сегодняшний вечер не останется.

Дома я закатал рукава и уставился на добычу, с которой отправила меня Сара: картошка, морковь, пучок трав, аккуратно перевязанный шпагатом, и кусок говядины, дороже всего, что я обычно покупаю. Инструкции — пошаговые, с особыми предупреждениями насчет «не пережарь».

Кухня, впрочем, не превратилась в съемочную площадку кулинарного шоу. Кастрюли гремели, пар шипел, а в какой-то момент мне показалось, что картошка готовит бунт. Я проверил температуру в духовке три раза, наставил на телефоне таймеров и бормотал себе под нос, будто так все удержу в узде.

Зато запах потихоньку делал свое дело. Чеснок, розмарин, печеное мясо — дом наполнялся теплым, уютным ароматом. Пахло домом.

Когда раздался стук в дверь, стол уже был накрыт, свечи — не настоящие, рисковать я не стал — горели, а ужин дожидался на столешнице, словно понимал: мне нужна любая поддержка.

Я вытер руки о полотенце и вдруг отчетливо ощутил, как колотится сердце.

Открыл дверь и заготовленные слова застряли в горле.

Эмбер стояла в платье цвета густого вина: длинные рукава обтягивали руки, подол закрывал колени. Каштановые волосы спадали свободно, под маленькой фетровой шляпкой, сдвинутой набок — старомодное очарование, будто она вышла со страниц повести. Щеки порозовели от холода, глаза сияли и я просто… смотрел.

— Вау, — выдавил я хрипловато. — Ты…

— Как будто заблудилась по дороге в джаз-клуб сороковых? — поддела она, поправляя шляпку.

— Как будто заставишь меня забыть, что я готовил ужин, — честно сказал я.

Она мягко рассмеялась и звук улегся у меня в груди чем-то, чего мне, оказывается, не хватало. Из дома потянуло ужином, она наклонила голову.

— Это… что? Пахнет восхитительно.

Я отступил, распахивая дверь.

— Это я пытаюсь не опозориться.

Она вошла, легкий цокот каблуков, и в доме стало теплее только от ее присутствия.

Жаркое получилось лучше, чем я смел надеяться. Сочное, нежное, ни намека на подгорелое. Эмбер издала такой довольный звук, от которого весь мой стресс тут же ушел. Я попытался держаться спокойно, хотя внутри развернулась буря. Мы ели не спеша, свечи мерцали, и разговор тек легко.

Я рассказал о дне. Она — о капризном покупателе, который двадцать минут взвешивал Агату Кристи против современной криминальной прозы. Я — о визите к Майку и о том, как ему тяжко под присмотром медсестер. Ее смех согрел воздух, и на миг показалось, будто мы всегда так делали.

Когда она спросила про мою ночную смену, я дал сокращенную версию. Пожар, длинная ночь, Майк в больнице. Я не стал говорить, насколько близки мы были к тому, чтобы огонь перекинулся, и как у меня провалилось сердце, когда стену повело. Ей не нужно было тащить это сегодня.

Где-то между последним кусочком картошки и первым глотком вина я почувствовал, как слова подступают к горлу — тяжелые, настойчивые. Пальцы крепче сжали бокал.

— Эмбер, — сказал я, голос прозвучал чуть более хрипло, чем хотелось.

Ее карие глаза поднялись на меня.

— М-м?

Я вдохнул глубоко, как будто сделал шаг в пустоту.

— Я хотел спросить… пойдешь ли ты со мной на День благодарения. С моей семьей.

Ее глаза расширились, губы чуть приоткрылись. На лице мелькнуло удивление, острое, как нож, и от этого у меня скрутило живот. Одно мучительное мгновение, или, черт возьми, сотню, она не говорила ни слова.

И в этой тишине через голову пронеслись миллионы мыслей. Слишком рано. Она не готова. Ты ее спугнул. Она уйдет, как уходили другие.

Я заставил себя не отводить взгляд, каждая мышца натянулась, как струна.

А потом она улыбнулась. Мягко, искренне, щеки окрасились нежным румянцем.

— Я с радостью.

Облегчение накрыло так сильно, что я едва не расхохотался. Вместо этого откинулся на спинку стула и разжал кулак, о котором даже не подозревал.

— Отлично, — сказал я, и улыбка сама растянулась шире, чем я мог удержать. — Очень отлично.

Она чуть наклонила голову, в глазах загорелось любопытство.

— Кто там будет?

— Сестра, ее муж, дети, — перечислил я. — И отец. Он прилетает на неделю.

— Чем он занимается? — спросила она, пригубив вино.

— Раньше был биржевым брокером, — объяснил я. — Сейчас на пенсии, живет во Флориде. Больше всего времени проводит на гольф-поле.

Эмбер улыбнулась, взгляд стал мягче.

— Похоже, он это заслужил.

— Возможно, — хмыкнул я. — Зато удар у него до сих пор будь здоров. Увидишь сама.

Слова слетали легко, естественно, будто само собой разумеется, что она там будет.

Что-то изменилось между нами после ее «да». Не напряжение и не неловкость — просто… заряд. Словно в воздухе между нами, в свете свечей, повисло что-то невысказанное, и стоило лишь протянуть руку.

Эмбер поставила бокал, пальцы еще секунду держали его за ножку. Ее карие глаза снова встретились с моими — мягкие, любопытные, но настороженные, как всегда, когда она не уверена, можно ли желать.

— Дин, — тихо сказала она, — тебе не обязательно было звать меня. День благодарения — это…

— Именно там, где я хочу тебя видеть, — перебил я, голос сел. Я подался вперед, опершись локтями о стол. — Рядом со мной. Познакомить с семьей. Чтобы ты была частью моей жизни.

Ее дыхание сбилось — едва заметно, но я увидел. Та стена, которую она держала в глазах, треснула еще чуть-чуть. И мне до боли захотелось разбить ее до основания.

— Кроме того, — добавил я, усмехнувшись, — я ведь не зря провел весь день, делая вид, что умею готовить жаркое. За одно «спасибо» я не согласен. Хочу большего.

Она засмеялась, покачала головой и смех был нервный, но сладкий.

— Ты ужасен.

Я громко отодвинул стул и обошел стол. Когда подошел, облокотился руками о подлокотники ее стула и наклонился так близко, что мои губы зависли у самых ее губ.

— Нет, — прошептал я, скользнув губами по ее щеке. — Я голоден.

Ее глаза дрогнули и закрылись, губы чуть разомкнулись и я поцеловал ее. Глубоко, жадно — все самообладание, что держал в себе с тех пор, как она вошла в этом чертовом платье и шляпке, разлетелось в прах. Она ахнула, и я проглотил этот звук, пробуя на вкус и вино, и ее саму.

Когда ей наконец понадобился воздух, я поймал зубами ее нижнюю губу, потянул и из ее горла вырвался тихий всхлип.

— Черт, Эмбер, — выдохнул я, прижимая лоб к ее лбу. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Ее руки скользнули под мою рубашку, пальцы вцепились в ткань и потянули вниз, пока она снова не потянулась ко мне — на этот раз целуя сильнее. Я позволил ей вести, позволил выплеснуть все, что она сдерживала, пока стул не заскрипел так, что мы оба едва не рассмеялись.

— Кровать? — прошептала она, голос дрожал, но был полон желания.

— Думал, ты не спросишь.

Я поднял ее на руки без колебаний, ее ноги обвились вокруг моей талии, смех утонул в поцелуе. Каждый шаг до спальни жег кожу, член упирался в джинсы болезненно сильно.

Когда я уложил ее на кровать, шляпка упала на пол, и я хрипло рассмеялся.

— Миленько, — пробормотал я, целуя кожу у ее шеи и легко прикусывая. — Но это платье я сейчас испорчу.

Она вздрогнула, прикусив губу.

— Дин…

Я приподнялся, чтобы встретиться с ней взглядом, и мой голос стал низким и грязным:

— Скажи мне, детка. Хочешь, чтобы я трахал тебя медленно, нежно… или чтобы нагнул и выебал так, что ты забудешь, как тебя зовут?

Ее губы дрогнули, голос сорвался на едва слышный шепот:

— Заставь меня забыть.

Господи. Вот она та фраза, что порвала последние остатки моего самообладания.

— Ты даже не представляешь, о чем только что попросила, — прорычал я, спускаясь по ее телу и задирая юбку вверх по бедрам. — Но сейчас узнаешь.

Ее кожа была горячей под моими ладонями — гладкой, дрожащей. Я закинул ее ноги себе на плечи и коснулся губами внутренней стороны колена — медленно, дразняще, — потом прикусил чуть сильнее ее бедро. Она вскрикнула, пальцы вцепились в простыню.

— Дин…

— Тсс, — прошептал я, поднимая губы выше. — Я же сказал, что умираю с голоду. И не остановлюсь, пока ты не будешь дрожать так, что не сможешь даже произнести мое имя.

Я зарывался лицом между ее бедер.

Ее вкус обрушился на меня, как грех и спасение одновременно. Сначала я лизал медленно, смакуя каждый сантиметр, потом взял ее клитор в рот и пососал так, что она вскрикнула. Ее бедра дернулись, но я удержал ее, стонал в нее, будто мог жить, питаясь только этим.

— Вот так, — прохрипел я между движениями, язык был неумолим. — Такая, блядь, сладкая. Ты идеальна, Эмбер. Слышишь? Идеальна.

Она застонала, руки вцепились в мои волосы, дергали, толкали, не зная, выталкивать ли меня или удержать навсегда. Я ввел два пальца внутрь и согнул их как надо, и ее стон прорезал воздух, как музыка.

— Вот так, да, — зарычал я, губы скользили по ее коже. — Сжимай меня так. Черт, ты такая тугая. Эта киска создана для меня.

Ее спина выгнулась дугой, бедра дрожали на моих плечах, и я только усилил натиск — язык двигался быстрее, пальцы уходили глубже. Звуки, что вырывались из ее горла — прерывистые, отчаянные, ломающиеся, — толкали меня к самому краю безумия.

— Кончи для меня, Эмбер, — приказал я, отстранившись ровно настолько, чтобы мои слова пробрались до самого нутра. — Кончи мне прямо в рот. Испачкай меня всего к черту.

Ее крик прокатился по комнате, тело судорожно сжалось, пульсируя вокруг моих пальцев, бедра дрожали у моего лица. Я застонал, не переставая лизать ее сквозь каждую волну, пробуя каждую каплю, будто это единственное, что мне когда-либо будет нужно.

Когда она наконец обмякла на кровати — запыхавшаяся, дрожащая, волосы растрепанным ореолом вокруг раскрасневшегося лица, — я вытер рот тыльной стороной ладони и заполз по ее телу выше, впечатывая в губы поцелуй, давая ей почувствовать собственный вкус на моих губах.

— Ты, — прошептал я у самого ее рта, член болезненно напрягался, упираясь в нее, — никогда это не забудешь.

И по тому, как она смотрела на меня — затуманенным, голодным взглядом, уже притягивая ближе, — я знал, что не забудет.

Ее тело все еще дрожало подо мной, грудь вздымалась и опадала в бешеном ритме, когда я отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть ее. Губы распухли от моих поцелуев, глаза блестели от удовольствия — она уже выглядела разбитой. Разбитой и совершенной.

Но она сама попросила заставить ее забыть. А я еще даже не начинал.

— Перевернись, — приказал я, голос низкий и хриплый.

Ее глаза расширились, но она подчинилась, перекатилась на живот, потом поднялась на руки и колени, когда я мягко развел ее бедра. Юбка платья сбилась к талии, обнажая ее зад, и я застонал, член пульсировал почти болезненно, когда я освободил его, провел по нему рукой раз, другой, чтобы не кончить слишком быстро.

— Посмотри на себя, — прорычал я, ведя ладонью по ее спине и вцепляясь в бедро так крепко, что наверняка останутся следы. — Такая, блядь, готовая для меня. Ты хочешь именно так, детка? Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты все забудешь?

— Да, — выдохнула она, голос дрогнул и сорвался. — Дин, пожалуйста…

Больше мне ничего не нужно было. Я вошел в нее одним мощным толчком, до самого конца. Она вскрикнула, руки вцепились в простыню, а из моей груди вырвался громкий стон.

— Черт, Эмбер. Такая тугая. Эта киска — моя.

Я задал беспощадный ритм, бедра с глухими хлопками врезались в ее зад, звук ударов кожи о кожу заполнил комнату. Каждый толчок продвигал ее вперед по матрасу, но я поймал ее косу и дернул назад, заставив снова насаживаться на меня и принимать до последнего миллиметра.

— Чувствуешь? — зарычал я ей в ухо, наклоняясь и скользя зубами по ее плечу. — Каждый раз, когда я трахаю тебя вот так, я напоминаю тебе — теперь ты моя. Больше никаких мыслей о нем. Больше никакой боли. Только я, заполняющий тебя до краев, заставляющий забыть все на свете, кроме того, как хорошо тебе со мной.

Ее стоны были сорваны, пронзительны, тело сжималось вокруг меня с каждым движением. Я скользнул рукой вниз, нашел ее клитор и стал водить по нему быстро и сильно, не сбавляя темпа.

— Боже, да, — всхлипнула она. — Не останавливайся… прошу, не останавливайся.

Я низко, грязно рассмеялся у нее на шее.

— Думаешь, я смогу остановиться? Когда ты сжимаешь меня вот так? Ты уже, блядь, зависима от меня, правда ведь?

— Да… Дин, о боже…

Ее мышцы сжались, все тело выгнулось и застыло, когда оргазм снова накрыл ее волной — крик сорвался так громко, что я впервые обрадовался, что нас никто не слышит. Я продолжал двигаться, неумолимо, добивая до конца, пока не настигал собственную грань.

Вид ее — на четвереньках, дрожащей, стекающей по моему члену — добил меня окончательно. С тихим проклятием я вонзился в нее напоследок и кончил резко, глубоко, наполняя ее, шепча ее имя в спутанные волосы, пока сам не начал дрожать.

Долгое время единственным звуком было наше рваное дыхание и тихий скрип кровати под нами. Я обнял ее крепче, все еще оставаясь внутри, целуя влажную от пота кожу ее плеча.

— Эмбер, — хрипло прошептал я, — я же говорил. Ты это никогда не забудешь.

Она повернула голову, чтобы встретиться со мной взглядом — раскрасневшаяся, с легкой улыбкой, сквозь туман.

— И хорошо, — прошептала она. — Потому что я и не хочу.

Эмбер пошевелилась подо мной, дыхание все еще было тяжелым, кожа блестела от пота. Я почувствовал, как ее тело напряглось, будто она собиралась встать, может, одеться и уйти.

Эта мысль ударила в грудь, как кулак.

Прежде чем она успела сделать шаг, я взял ее лицо в ладони и поцеловал. На этот раз не грубо, не требовательно — мягко. Медленно. Поцелуй, который просил, а не требовал.

Она растаяла в нем, губы дрожали, руки скользнули к моей груди.

Когда я отстранился, я оставил лоб прижатым к ее лбу, голос сорвался низко и хрипло:

— Останься на ночь, Эмбер. Прошу тебя, останься.

Ее глаза расширились — карие, с прожилками того, чему я не мог дать имени. Страх, может быть. Сомнение. Инстинкт сбежать, пока все не стало слишком настоящим. Но под всем этим я увидел то же, что чувствовал сам — притяжение, которому мы больше не могли сопротивляться.

Она колебалась, дыхание сбилось, и на мгновение я решил, что она все равно уйдет. Но потом медленно выдохнула и кивнула.

— Хорошо.

Облегчение накрыло меня так резко, что я снова поцеловал ее, на этот раз глубже, вкладывая в этот поцелуй все. Я прижал ее ближе, пальцы скользнули в ее волосы, и ее тихий вздох дрожал на моих губах.

Когда мы наконец отстранились, я накрыл ее одеялом и притянул к себе. Сердце все еще бешено колотилось, но не от секса. Не теперь. От того, что она лежала в моих объятиях. От простого факта: она осталась.

Эмбер. В моей постели. Выбравшая остаться.

Я поцеловал ее в висок, крепче обнял.

— Вот и хорошо, — прошептал я. — Потому что я не хочу просыпаться без тебя.

И впервые за много лет я заснул, чувствуя в костях не усталость, а нечто большее.