Эмбер

Вторник явился, как с открытки. Такое осеннее утро, когда небо отполировано до синевы, а деревья горят — и ничего не сгорает. На улице под моими окнами стояла мягкая суета. Люди шли с расстегнутыми куртками и лицами, повернутыми к солнцу, как подсолнухи. Настроение было такое, что уборка казалась языком любви. Я в третий раз выровняла стол с выкладкой и сложила маленькую пирамиду из мягких переплетов, как конфеты в облике книг.

Зазвенел колокольчик, и в магазин вплыла Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннет: шарф завязан как надо, жемчуг светится, духи дорогие и почти неуловимые.

— А вот и она, — пропела она, постукивая перчаткой по стойке. — Моя любимая продавщица добродетели и порока.

— Стараюсь держать полки в равновесии, — сказала я, поднимая приготовленный пакет. — Ваше дорожное чтение. Два скандала в маленьком городке, один морально неоднозначный герцог и тот самый «роман с чудовищем», который я, клянусь, заказала только потому, что вы просили.

Ее синие глаза сверкнули.

— Не кокетничай. Ты привезла его потому, что любишь меня.

Она облокотилась на стойку и выдала стремительный отчет о поездке. Дочь нагрузила ее лишними яблоками. Соседская собака съела тапок. На «континентальном завтраке» в отеле выдали круассан такой сухости, что его можно было использовать как растопку. Все это она произносила с той безупречной грацией, с какой умеют очаровывать зал и одновременно заполнять налоговую декларацию.

К половине одиннадцатого в лавке был приятный гул. Пара студентов бродила среди поэзии. Мужчина в свитере с аранами попросил детективы, а потом признался, что любит только те, где действие на лодках. Подросток купил рабочую тетрадь, набор гелевых ручек и книжку про вампиров, которую спрятал под тетрадью, будто я ее не вижу.

Кэрол задержалась у новинок — голова чуть набок, палец у подбородка, читает аннотации с такой серьезностью, что любой библиотекарь бы гордился.

— Пожалуй, потребуется еще одна, — сказала она, не поднимая глаз. — В этот раз с вампирами.

— Работаю над этим, — ответила я, улыбаясь.

Колокольчик звякнул снова и температура в комнате будто поднялась на градус.

Вошел Дин в полной форме пожарного. Темно-синяя ткань. Светоотражающие полосы. Тяжелые ботинки, стучащие, как пунктуация. Куртка сидела так, будто ее кроили по его плечам. В руках — поднос с кофе навынос, а следом за ним — плечистый лысый мужчина с ухмылкой и той легкой бравадой человека, который ни разу в жизни не извинялся за то, кто он есть.

У меня на секунду коротнуло в голове. Я видела Дина в джинсах и футболке. Видела его на моей кухне с влажными после душа волосами и мягким взглядом. Видела губы, от которых у меня ноги забывали про свою работу. Но вот так не видела. Эта форма что-то сделала с моей химией мозга. Что-то такое, от чего в голове вспыхнула невероятно непристойная мысль. Я бы хотела, чтобы меня спасли. Прямо сейчас.

— Привет, — сказал он, и низкое тепло его голоса скользнуло по мне, как прикосновение.

— Привет, — откликнулась я, надеясь, что на лице не написано, как отчаянно я уже обмахиваюсь веером у себя в воображении.

Он приподнял поднос.

— Латте с корицей. Со взбитыми сливками.

Я взяла стакан и постаралась не смотреть, как манжет его куртки ловит свет.

— Ты же знаешь, у меня кофейник весь день включен, — сказала я, хотя сливки уже касались крышечки и обещали счастье.

— Знаю, — в глазах у него плясала улыбка. — У нас была беседа по пожарной безопасности в школе через квартал. Решили заглянуть.

Второй мужчина оперся локтями о стойку и кивнул мне.

— Майк, — представился он. — Я более симпатичный друг вот этого.

— Неправда, — невозмутимо сказал Дин.

Я пожала Майку руку.

— Эмбер. Примите соболезнования.

Майк кивнул на дверь, будто школа стояла прямо там.

— Половина ребят уснула еще до слайда про опасные предметы на кухне. Другая половина хотела примерить шлем. Надо было раздавать кофе.

— Только не поите второклассников, — сказала я. — Умоляю.

Взгляд Майка скользнул мимо меня к стопке спортивных мемуаров на боковой стойке.

— У вас есть новая автобиография нападающего? Та, со скандалом, о которой весь ТикТок гудит.

— Сверху стопки, — сказала я. — Вон там.

Он ушел, уже листая, а мое внимание мигом вернулось к Дину. Он смотрел на меня так, будто ему нравилось хранить эту маленькую тайну. В груди глупо трепыхнулось и сахар тут был ни при чем.

Он кивнул на пакет на стойке.

— Большой заказ?

— Для Кэрол, — сказала я.

Услышав свое имя, Кэрол материализовалась у меня под локтем, как вызванная герцогиня.

— Тут, — сказала она. — И рада знакомству.

Дин протянул руку.

— Дин Беннет.

— Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннет, — ответила она, пожимая, как королева. — Одобряю ваши манеры и выбор напитка.

— Стараемся, — улыбнулся он. Потом посмотрел на меня и улыбка потеплела еще на пару градусов. — Я не могу дождаться завтрашнего вечера.

У меня загорелись уши. Я сделала бессмысленный глоток латте, чтобы спрятать лицо.

— Я тоже.

Он машинально потянулся к одной из твердых обложек, которые я сложила у кассы. Неброская цветочная обложка. Книга, отложенная для Кэрол. Он листнул большим пальцем, как делают, когда на самом деле не читаешь, и взгляд упал в середину страницы.

Брови поползли вверх.

Прежде чем я обогнула стойку, он прочистил горло и принялся читать.

— «Он навис над ней, тени лизали камень, рога склонились вперед, когда он прижал ее к стене когтистой ладонью. Скажи, что хочешь моих клыков, маленькая звезда». Это у вас такие книги продаются?

— Дин, — зашипела я, бросаясь к нему.

Он ловко увернулся, даже не глянув на меня, а значит, голос прозвучал по всей лавке идеально.

— «Она попыталась держаться смело. Я не боюсь чудовищ, — прошептала она. Он рассмеялся. Отлично. Потому что я буду пожирать тебя, пока ты не забудешь свое имя». Нравится мне ход его мыслей.

— Отдай, — сказала я, пытаясь не смеяться и проваливаясь со стыда. Я тянулась к книге. Он держал ее высоко. Я невысокая. Жизнь несправедлива.

В рядах Майк поднял голову и заулыбался, будто Рождество пришло раньше.

Дин сделал два шага назад, глаза лукавые, и продолжил драматическим тоном, от которого у меня заболел живот.

— «Он пробовал ее страх на вкус, как сахар. Ее необходимость, как вино. Он сказал: откройся для меня, маленькая звезда, и она…»

— Дин Беннет, — выдохнула я, — если ты прочтешь следующую строчку в моей лавке, я тебя забаню пожизненно.

Он чуть откинул книгу от моей руки и все равно продолжил:

— «…И она раскрылась, как ночной цветок, готовая принять его огром…»

Я рефлекторно прижала ладонь к его рту. Он рассмеялся мне в руку, и, возможно, моя жизнь уменьшилась сразу на пару лет. Он выглядел слишком довольным собой. Форма не помогала. В глазах плясало мальчишеское озорство, которое следовало бы запретить законом.

— Простите, — раздался ровный, суховатый голос. — Молодой человек.

Мы оба замерли. Медленно Дин опустил книгу. Медленно повернулись.

Кэрол стояла, сложив руки на набалдашнике трости, которая ей не была нужна, но служила условностью. На лице — чистая светская матрона: вежливая и непреклонная. Ее синие глаза метнулись к книге, потом к лицу Дина.

— Это моя книга, — сказала она.

Челюсть Дина чуть приоткрылась. Взгляд метнулся от скромной цветочной обложки к элегантной женщине в жемчуге, потом обратно, потом снова к ней. Он выглядел как человек, у которого только что вывалилось из окна готовое представление о мире.

— Вы… это… ваше, — произнес он слабо.

— Разумеется, — сказала Кэрол. — Буду признательна, если вернете без заломов. Загнутые уголки я не терплю.

Майк хмыкнул за полкой спортивных мемуаров, а потом кашлянул, пытаясь замаскировать. Не вышло.

Дин подал книгу обеими руками, как дар.

— Мэм, — сказал он. — Простите за… художественное чтение.

— Художественное? — Кэрол задумалась. — Я бы назвала его восторженным. Если хотите пробоваться на аудиоверсию, советую меньше пауз. — Она ловко убрала книгу в сумку. Потом похлопала Дина по предплечью. — Форму вы носите прекрасно, дорогой. Старайтесь не пугать хозяйку лавки.

— Постараюсь, — сказал он, румянец тронул скулы.

Я смеялась так, что пришлось поставить стакан. Стерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась взять себя в руки.

— Вы двое, — сказала я, указывая на Дина и Майка. — У нас книжная лавка, а не паб.

Майк подошел ближе, захлопнув свою покупку.

— Я ничего не сделал, — сказал он. — Вел себя образцово.

Дин облокотился бедром о стойку и посмотрел на меня поверх края моего стакана. Магазин расплылся по краям. У него был такой взгляд, который превращает людное помещение в маленькую комнату. Я почти физически ощущала, как Кэрол следит за нами взглядом взад-вперед, как за теннисным мячом.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он просто. — Счастливой.

— Латте помогает, — ответила я, пытаясь звучать непринужденно и промахиваясь мимо цели.

— Я знал, — сказал он. — Корица решает все.

Он скользнул взглядом к детскому отделу, где мама с малышом рассматривали книжку с окошками. Потом снова посмотрел на меня и понизил голос:

— Как проходит день?

— Людей много, — сказала я. — Книги улетают с полок, ни потопов, ни протечек. Пятеро просили рекомендации, и только один шепотом.

— Чего хотел шептун?

— Что-нибудь, что заставит забыть о телефоне, — сказала я. — Я отправила ее домой с трилогией и строгими инструкциями не спать.

Он усмехнулся.

— Жестко.

— Зато действенно, — сказала я.

Майк снова уплыл куда-то в поисках спортивной биографии. Кэрол изучала новый поэтический сборник с выражением лица, которое намекало: ее разочаровали уже на второй строке. Мама в глубине тихо рассмеялась, малыш нашел окошко с прячущимся котом. Вся лавка распустилась в яркий клубок маленьких радостей.

Дин постучал костяшкой по стойке.

Он потянулся к крышке стакана и плотнее защелкнул ее для меня — маленький, совершенно необязательный жест, от которого внутри что-то расправилось. Его пальцы едва коснулись моих — легкие, как дыхание. Этот контакт пробежал по руке и поселился где-то под ключицей.

— Мне пора возвращать его в часть, — сказал Дин, кивая на Майка, который уже читал главу вслух отвратительным акцентом никому и всем сразу. — Учения.

— Постарайтесь не устроить больше хаоса, — сказала я.

— Ничего не обещаю, — ответил он и на миг замялся, взгляд скользнул к моим губам, на долю секунды, и вернулся к глазам. — Напиши, если что-то понадобится. Могу заглянуть после обеда.

— Я в порядке, — сказала я. — Иди обучай город, что свечи под занавесками плохая идея.

Он рассмеялся.

— Лучше не шутить. Так уже делали.

— Верю, — сказала я.

Он отстранился от стойки. Майк вернулся к кассе, расплатился, выдал пару ужасных каламбуров про офсайд, и сам ими не гордился, а потом хлопнул Дина по плечу.

Когда они уже выходили, Кэрол поправила жемчуг и тем тоном, каким обсуждают погоду, сказала:

— Молодой человек, раз уж вам так хочется чтения с выражением, рекомендую начать с двенадцатой главы. Намного… энергичнее.

Дин застыл на месте. Уши у него действительно покраснели. Майк перекрестился и пробормотал что-то про травму на всю жизнь. Я прижала костяшки к губам, чтобы не расхохотаться и не распугать посетителей.

Дин откашлялся, голос стал хриплым.

— Да, мэм.

Кэрол с безупречной точностью взяла пакет с книгами, потом одарила меня мягкой улыбкой.

— Эмбер, у тебя найдется что-нибудь про пожарных к следующему разу? Исключительно для исследования, разумеется.

Я едва не выронила латте. Дин простонал. Майк сложился пополам, захлебываясь смехом.

Кэрол, ни капли не смущенная, уплыла к двери так, будто не спалила всю лавку одним-единственным замечанием.

Зазвенел колокольчик и дверь распахнулась. Дин задержался, держа ладонь на раме, оглянулся и позволил улыбке, той, что только для меня, дойти до глаз. Потом вышел: тяжелые ботинки глухо застучали по ступенькам, куртка поймала солнце.

Я стояла с латте в руках и смотрела, как свет покачивается по полу там, где он только что стоял. Целую минуту я не шевелилась. Лавка жужжала своей жизнью, и сердце потихоньку подстраивалось к этому жужжанию, возвращаясь к обычному ритму. Мама уговаривала малыша положить на место книжку, любительница поэзии гудела себе под нос, парочка студентов перешептывалась над мягкими обложками. Но мой пульс все еще бежал быстрее обычного, отбивая эхо последних слов Кэрол.

Есть что-нибудь про пожарных?

Разумеется, она пошутила, но когда в лавке снова стало тихо, мысль пустила корни в глубине головы. Я сама собой потянулась к полке с романами, скользя взглядом по корешкам с полуулыбкой, которую никак не получалось унять. И правда, между историей любви фельдшера и серией про пекарню в маленьком городке нашлось: роман про пожарного. Обложка скромнее, чем выбрала бы Кэрол — да, голый торс, но в том, как героиня держалась за героя, было что-то такое, что шептало не только про желание, но и про преданность.

Я вынула книгу, помедлила и положила на прилавок, будто пыталась провернуть что-то запретное.

К закрытию образ Дина в форме так и не отпустил. Боже, как же он в ней выглядел. Не просто красивым — внушающим доверие. Сильным. Будто может держать на плечах весь мир и при этом смотреть на меня мягко. Я покачала головой, пробормотав себе под нос, пока поднималась наверх с книгой.

Квартира светилась ламповым теплом. Я скинула туфли, разогрела суп и свернулась в постели с книгой. Первые главы были именно тем, что хотелось: героиня на пределе, пожарный — ровный и добрый, появляется там, где не появляется никто. Я добралась до сцены с подозрительно кстати сработавшей пожарной сигнализацией, когда на тумбочке завибрировал телефон.

Дин: Извини, пропал. Поступил вызов. Все в порядке.

Облегчение накрыло сразу, а следом — любопытство. Я быстро набрала ответ.

Эмбер: Тебе не за что извиняться, это работа. Рада, что все в порядке.

Дин: Все равно. Не понравилась мысль, что ты можешь переживать.

Я улыбнулась экрану, живот сделал кувырок.

Эмбер: Я не успела заскучать.

Дин: Что тебе сегодня составляет компанию?

Я прикусила губу, глядя на книгу на коленях. Сказать? Да ну, глупости. Но пальцы меня предали.

Эмбер: Книга.

Дин: Опасный ответ. Теперь-то я знаю, что ты продаешь.

Эмбер: Это… роман про пожарного.

Точки на экране вспыхнули мгновенно.

Дин: Да ну.

Эмбер: Чистое совпадение.

Дин: Совпадение, как же. Дай угадаю… он высокий, с широкими плечами, спасает котят с деревьев и женщин из горящих домов?

Эмбер: …котенка он, возможно, спас. И, может быть, пекарню.

Дин: Я хотя бы симпатичнее героя на обложке?

Я расхохоталась, уткнувшись лицом в подушку.

Эмбер: Сложно сказать. У модели на обложке явная слабость к маслу для блеска.

Дин: Считаю это «да».

Эмбер: Не зазнавайся.

Дин: Уже поздно. Вот теперь представляю тебя в постели: ты прикусываешь губу и читаешь про типа в подтяжках с шлангом на плече.

Щеки вспыхнули. Слишком уж точно он попал.

Эмбер: Подтяжки еще не появлялись.

Дин: «Еще» — вот слово, которое ты выбрала. Слишком тебе это нравится.

Эмбер: Может быть.

Дин: Я должен бы обижаться. Но, если честно? Мне нравится думать, что ты читаешь про меня.

Я на секунду отложила телефон, сердце колотилось. Боже, что он со мной делает? Поддразнивание было безобидным, но под ним пульсировало что-то теплое, электрическое.

Телефон снова завибрировал.

Дин: Только не влюбляйся в меня книжного раньше, чем я успею произвести впечатление вживую.

Я обняла подушку, улыбаясь как дурочка.

Эмбер: Поздно. Бумажный ты уже пообещал починить в крыше течь и принести пончики.

Дин: Не проблема. Я отлично пеку панкейки.

Я смеялась до слез.

Лежа в мягком свете лампы, нелепая книжка на коленях, а слова Дина вспыхивают на экране, и я вдруг поняла, как давно я себя так не чувствовала. Легко. Взволнованно. Будто возможно все.

И, Боже мой, как же не хотелось, чтобы это закончилось.

Телефон снова дрогнул в руке, освещая темную комнату.

Дин: Скажи, Эмбер. На каком ты месте?

Я посмотрела на обложку — пожарный на фоне огня — и снова на телефон. Сердце и так било в гонг. Я печатала медленно, почти дрожа.

Эмбер: …На сцене, где он прижимает ее к стене. Говорит, что она пахнет дымом и сахаром.

Пауза. Потом еще вибрация.

Дин: Господи. Ты меня прикончишь.

Дин: Я вижу это. Ты в постели, книга на коленях, волосы растрепаны, губу прикусываешь.

Я сглотнула, жар медленно собирался внизу живота.

Эмбер: Возможно.

Дин: Не дразни. Я уже весь завелся, просто представляя тебя. Ты намокаешь, когда думаешь обо мне в форме?

Слова обожгли, как удар волной тепла. Бедра свело, дыхание сбилось.

Эмбер: Дин… возможно.

Дин: Нет, не останавливайся на этом. Рука уже между ног?

Из груди вырвался удивленный вздох. Свободная ладонь сама скользнула ниже, раньше, чем я успела подумать. Черт, он попал. Одной картинки хватило, чтобы меня поджечь.

Эмбер: Еще нет.

Дин: Тогда сделай это. Отложи книгу и опусти руку. Хочу, чтобы ты намокла для меня.

Я тяжело сглотнула. Бедра сами сжались, жар распустился, тугая пружина завелась в животе. Пальцы зависли над клавиатурой.

Эмбер: Что еще ты хочешь, чтобы я для тебя сделала?

Дин: Делай. Проскользни этими красивыми пальцами вниз и почувствуй, как ты мокрая для меня.

Дыхание споткнулось. Я положила телефон рядом, слова все еще жгли экран. Рука медленно нырнула под плед, почти робко, пока пальцы не коснулись влажной ткани трусиков. От толчка я ахнула.

Дин: Вот так. Гладь себя для меня. Медленно. Представь, что это моя рука между твоих бедер.

Я послушалась, проскользнула под хлопок, нашла горячую скользкость. Тело выгнулось, и у меня перехватило дыхание от одного касания.

Ресницы затрепетали. Отвечать было невозможно. Оставалось двигать пальцами так, как он просил: медленные круги, вытягивающие из горла тихие звуки.

Дин: Хотел бы видеть тебя. Держу пари, щеки розовые. Соски торчат под топом.

Свободная ладонь скользнула по груди, я потянула край свитера и зажала между пальцами одну ноющую вершинку. От ощущения волна рванула вниз, и я застонала.

Телефон пискнул снова — резко, в тишине.

Дин: Три быстрее по кругу. Не останавливайся, пока не потечешь.

Я повиновалась: бедра сами прижались к ладони, натяжение росло с каждым жестким кругом. Тело было послушно одним его словам.

Дин: Тебе это нравится, правда? Когда тебе говорят, что делать.

Я застонала, прикусив подушку. Рука стала скользкой, каждый штрих — искра. Взгляд цеплялся за экран, ожидая новых приказов.

Дин: Черт, я бы развел твои бедра и ел тебя, пока ты не начала бы умолять. Не остановился бы, пока не закричишь мое имя.

Меня выгнуло, дыхание сорвалось на хрип. Телефон вибрировал снова, чаще, настойчивее.

Дин: Введи палец. Растяни себя. Представь, что это мой член.

Из горла вырвался беспомощный звук. Я вжала пальцы внутрь — плотное, горячее сжатие. Таз дернулся. Томление стало острым, сладким.

Дин: Добавь еще. Растяни себя для меня. Представь, как я заполняю тебя. Вот так. Глубже. Трахай себя и думай обо мне.

Телефон снова и снова вспыхивал — его грязный голос в тексте, каждое слово — огонь. Я застонала в подушку, ввела второй палец, влажность сделала все легким. Растяжение заставило меня вздрогнуть. Я уже не могла остановиться, не могла перестать тереться о собственную ладонь, каждый толчок — резче, влажнее.

Дин: Ты была бы такой красивой подо мной. Волосы по подушке, грудь, движущаяся под каждым ударом. Господи, я бы трахал тебя, пока ты не смогла бы идти ровно.

Комната поплыла, тело стало слишком натянутым, слишком близким к краю. Я смотрела на телефон сквозь прищур, его слова мигали, как искры.

Дин: Три по кругу клитор, пока трахаешь себя. Сильно. Хочу, чтобы ты закричала для меня.

Я послушалась, прижала большой палец к пульсирующей точке, быстрые, жесткие круги, пока пальцы внутри ходили глубже. Наслаждение накрыло, жестокое и горячее, тело свело, когда волна прорвалась. Я вцепилась зубами в подушку, чтобы не вскрикнуть, бедра дрожали, грудь вздымалась.

Телефон не унимался.

Дин: Вот так. Кончай для меня. Намочи простыни.

Дин: Жаль, что это не мой язык. Не мой член. Скоро это будет так.

Я рухнула на матрас — мокрая, дрожащая, с рваным дыханием, телефон выскользнул из руки на одеяло. Трусики липли между бедер. В теле звенело, будто меня ударило молнией насквозь.

Когда я наконец решилась взглянуть на экран, мигало последнее сообщение.

Дин: Сладких снов, Эмбер. В следующий раз я не ограничусь твоим воображением.

Я уткнулась лицом в подушку, сердце колотилось, тело все еще отдавало послевкусием. Боже, как теперь-то уснуть.