Эмбер

Воскресное утро пришло мягко и тихо — такой тишиной, что она будто прилипала к стенам моей маленькой квартиры. Я сидела за кухонным столом с чашкой кофе, глядя, как пар вьется передо мной, и все равно рядом будто бы сидел призрак Дина.

О чем я только думала, приглашая его на пирог? Господи. Эта фраза звучала как «я одинока и мне хочется секса». Если бы он был хоть чуть менее воспитанным, я бы пожалела об этом в ту же секунду, как слова сорвались с языка.

Но он был джентльменом. Даже больше, чем джентльменом. И память о его губах на моих, о том, как он целовал меня, будто был голоден до этого, все еще жила на моей коже. В животе вспорхнули бабочки — те самые, которых я считала давно мертвыми после прошлых отношений.

Если бы духовка не издала свое предупреждающее «тик», возвращая нас обоих в реальность, я бы сдалась. Прямо там, на кухне. Спиной к столешнице, его руки — повсюду, а пирог забыт.

Улыбнувшись, я обхватила чашку обеими руками, цепляясь за ее тепло. Поцелуй был ярким, но еще больше меня потрясло то, что произошло потом. Его слова. То, чем он делился. Он мог бы отшутиться, вернуть разговор к легкости. Но вместо этого разложил передо мной части себя — со шрамами и без прикрас.

Это заставило меня подумать, что, может быть, он не из тех, кто исчезает после одной ночи страсти. И не из тех, кто остается ровно настолько, чтобы взять, но ничего не отдать взамен.

Я подняла чашку к губам и закрыла глаза. Впервые за долгое время воспоминание о мужчине не оставило во мне пустоты. Оно подарило надежду.

Чашка все еще грела мне руки, когда телефон завибрировал на столе. Я вздрогнула и чуть не расплескала кофе на свитер. Экран загорелся его именем.

Дин: Доброе утро.

Всего два слова — простые, но от них по спине пробежала дрожь. Я поставила чашку, повиснув над экраном, прежде чем ответить.

Эмбер: Утро. Уже спасаешь от потопов и пожаров?

Ответ пришел почти мгновенно.

Дин: Сегодня выходной. Решил начать его правильно. С сообщения женщине, которая испекла лучший пирог в моей жизни.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

Эмбер: Уверена, все дело было в мороженом. Ты его удачно выбрал.

Дин: Неправда. Все дело было в тебе.

Я смотрела на эти слова, чувствуя, как щеки наливаются жаром. Пальцы набирали ответ куда медленнее.

Эмбер: Осторожнее, пожарный. Комплиментами можно далеко зайти.

Дин: Далеко? Мне нравится, как это звучит.

В животе все перевернулось, бабочки и нервы столкнулись в одном месте.

Эмбер: Я имела в виду еще пирога.

Дин: А я — нет.

Я отложила телефон на секунду, глубоко вдохнула и снова взяла его в руки.

Эмбер: Ты — неприятность.

Дин: Ты и представить себе не можешь какая. Вчера я ушел, так и не сделав половины из того, что хотел.

Пульс участился.

Эмбер: Половины? Какое сильное самообладание.

Дин: Ты и представить себе не можешь. То, как ты выглядела, какая ты на вкус… Ты хоть представляешь, чего мне стоило не взять тебя прямо на той кухонной стойке?

Я ахнула — на кухне вдруг стало слишком жарко.

Эмбер: …Дин.

Дин: Что? Думаешь, я не заметил, как ты таяла в моих руках? Как тянула меня за волосы, будто хотела быть ближе?

Я уронила телефон на стол и прижала ладони к щекам. Господи. Все выходило из-под контроля. Но вибрация снова прокатилась по дереву.

Дин: Я не могу перестать думать о твоих губах. О том, какие они мягкие. О том, как бы они ощущались вокруг…

Я шлепнула телефон экраном вниз, сердце бешено колотилось. Все тело словно вспыхнуло — горячее, дрожащее, неспокойное. Я отодвинула стул и пошла к ванной, бормоча себе под нос:

Холодный душ. Мне срочно нужен ледяной душ.

Пар клубился над зеркалом, когда я, закутавшись в полотенце, вышла из душа. Кожа все еще покалывала от холодной воды. Голова прояснилась — но стоило мне взять телефон снова, как ясность испарилась мгновенно.

Меня ждали еще три сообщения.

Дин: Все думаю о том поцелуе. И о том, какой он будет, когда мне не придется останавливаться.

Дыхание сбилось, но последнее сообщение смягчило жар, охвативший меня.

Дин: Хочешь сегодня прогуляться со мной? Свежий воздух. Только мы.

Я не успела себя остановить — губы сами собой растянулись в улыбке. У этого мужчины каким-то чудом получалось сбить меня с толку. Из сводящей с ума страсти в простую нежность — за секунды.

Эмбер: Прогулка звучит здорово.

Он не заставил себя ждать.

Дин: Заеду за тобой через двадцать минут.

Я быстро оделась, выбрала что-то удобное, но приличное: мягкий свитер и джинсы, и спустилась вниз как раз в тот момент, когда его пикап подъехал. Вид его, выходящего из машины, заставил мое сердце споткнуться. Повседневная одежда, волосы еще влажные после душа, улыбка — теплая, как осеннее солнце.

— Готова? — спросил он, открывая для меня пассажирскую дверь.

Поездка прошла легко, с короткими паузами, которые не казались неловкими. Когда мы припарковались у входа в городской парк, листья над нами полыхали золотым и алым, медленно кружась в воздухе.

По дорожке выстроились торговцы, воздух наполнился запахами жареных орехов, сидра и сладостей. Желудок предательски заурчал от аромата теплого теста.

Дин услышал и усмехнулся.

— Крендель?

— Да, пожалуйста.

Мы взяли по одному: мой — с солью, его — с корицей и сахаром. Первый укус едва не заставил меня застонать. Мягкий, теплый, маслянистый — воплощение осени в хлебе.

— Боже, это рай, — пробормотала я с набитым ртом.

— Простые вещи самые лучшие, — сказал Дин, отламывая кусочек своего. — Я в детстве ходил сюда с сестрой. Каждую осень, одна и та же палатка, те же крендели. Она до сих пор уверена, что с корицей вкуснее.

Я засмеялась.

— И она права.

Улыбка его стала глубже, потом он слегка наклонил голову.

— А ты? Ты говорила, твоя бабушка жила здесь?

Я кивнула, стряхивая соль с пальцев.

— Каждое лето. Она водила меня в этот парк. Мы сидели на той старой скамейке у пруда и кормили уток. Тогда это казалось целым миром. А теперь, когда возвращаюсь, все выглядит… меньше, но при этом осталось прежним, если это имеет смысл.

— Конечно имеет, — сказал он, замедлив шаг и глядя куда-то вдаль, на пруд. — Места хранят части нас. Ты идешь по той же тропинке спустя годы и она все равно помнит тебя.

Что-то внутри меня растаяло от этих слов. Мы шли дальше, наши плечи порой касались друг друга, близость, естественная и опасная одновременно. Я позволила себе улыбнуться, позволила себе просто наслаждаться этим, простым действием: идти рядом с мужчиной, рядом с которым я чувствовала себя и замеченной, и защищенной.

Мы прошли мимо пруда, где вода блестела тонкой пленкой света. Пара уток резала гладь крошечными волнами, а со стороны детской площадки доносился звонкий смех ребенка. Мой крендель был наполовину съеден, пальцы Дина были в сахарной пыли, и я как раз думала о том, насколько легко и спокойно проходит это утро, когда его рука нашла мою.

Это произошло безо всякого повода. Секунду назад мои пальцы качались у бедра. А в следующую — его ладонь скользнула в мою: теплая, уверенная, пальцы переплелись с моими так, будто это было самым естественным решением на свете. Сердце сбилось с ритма. Мне вдруг стало шестнадцать — глупо и захватывающе от чего-то такого простого, как прикосновение. Я подняла взгляд, удивленная, и он улыбнулся той самой тихой улыбкой, из которой я поняла: он прекрасно знает, что со мной сделал.

— Замерзла? — спросил он, будто делая мне одолжение, согревая руку.

— Немного, — ответила я, хотя щеки уже пылали. — Это помогает.

Мы шли так, держась за руки, наши шаги нашли общий ритм. Листья кружились вокруг, цепляясь за его плечи и мои волосы. Мимо пробежала собака с палкой больше своей головы. Где-то позади уличный музыкант заиграл первые ноты мелодии, звучавшей так, как и должно звучать октябрьское утро.

Дин сжал мою руку.

— Расскажи что-нибудь постыдное о себе.

Я фыркнула.

— Однажды я пришла на работу в двух разных туфлях и заметила это только в обед. Сойдет?

— Зависит от того, одного ли были они цвета — сказал он.

— Одна черная, другая коричневая. С разной высотой каблука. Я хромала на трех совещаниях и презентации для клиента.

Он рассмеялся низко и тепло.

— Смело. Даже легендарно.

— Твоя очередь, — сказала я, приободрившись.

— Однажды я застрял в рождественской елке, спасая кота.

Я моргнула.

— Ты это выдумал.

— Хотел бы. Елка на благотворительной ярмарке от пожарной части. Девять метров, вся в гирляндах. Кот юркнул внутрь, пока мы устанавливали ее. Я полез следом. Елка победила.

Я попыталась представить его, наполовину утонувшего в ветках, с широкими плечами, запутавшимися в гирляндах, и не смогла сдержать смешок.

— Кота ты спас?

Он поднял наши переплетенные руки в маленьком победном салюте.

— Разумеется. Репутацию надо держать.

Мы свернули на тропинку, засаженную кленами. Солнечные лучи пробивались сквозь их кроны, рассыпая на дорожке медь и золото. Моя ладонь перестала потеть и начала подстраиваться под его, как будто руки учатся узнавать друг друга. Это ощущалось как обещание, смысл которого я пока не могла до конца постичь.

Я украдкой взглянула на его профиль.

— Это тяжело? — спросила я. — Твоя работа. Не про таскание шлангов. Другая часть.

— Другая часть, — мягко повторил он, словно сразу понял, что я имею в виду. Помолчал, подбирая слова. — Это тяжело как откровения, из которых не получится хороших историй. Вызовы, которые ты не можешь исправить. Лицо, которое ты приносишь домой, даже если клянешься себе, что не станешь. Бессонные ночи, которые не можешь объяснить. Но в то же время все просто. Я иду туда, где нужен. Помогаю, как умею. А потом пытаюсь снова на следующий день.

— Тебе когда-нибудь хотелось выбрать что-то попроще?

Он задумался, потом покачал головой.

— Мне нравится быть полезным. Это не дает мне врать самому себе. — Он посмотрел на меня. — А ты? Хотелось ли тебе заняться чем-то, что приносило бы больше денег и меньше хлопот, чем книжный магазин?

— На бумаге да, — ответила я. — А телом нет. Это единственное дело, в котором я чувствую, что нахожусь там, где должна быть.

— Значит, ты выбрала правильно, — сказал он, и на миг мне пришлось отвернуться: уверенность в его голосе ощущалась, как солнечный свет прямо на коже.

Мы обошли пруд и нашли ту самую старую скамейку под кленом, пылавшим огнем. Сели, плечом к плечу, наблюдая, как стая гусей с шумной важностью занимает воду. Я могла бы позволить теплому и неторопливому утру просто плыть мимо, но внутри что-то тянуло наружу, требуя быть сказанным.

— Я немного боюсь двигаться дальше, — выпалила я и тут же поморщилась. С тонкостью у меня всегда были проблемы.

Он повернулся ко мне — бережно, его большой палец все еще покоился на моих костяшках.

— Я сделал что-то не так?

— Нет. — Я быстро покачала головой. — Дело не в тебе. Просто… у тебя есть дочь. — Слова запнулись, а потом хлынули разом. — Это меня не пугает. Совсем нет. Думаю, это как раз одна из тех вещей, которые мне в тебе нравятся больше всего. Я просто хочу быть уверена, что бы между нами ни было, оно не заставит Лану чувствовать себя несчастной. Или забытой. Или растерянной. Или… — я осеклась, дыхание сбилось, мысли грохотали внутри, будто натыкаясь на ребра.

Он положил крендель и повернулся ко мне всем корпусом. Подушечка его свободной ладони поднялась — легкая, как дыхание, — и коснулась моей щеки. Теплая ладонь, уверенные пальцы, мягкое касание кожи, которое чувствовалось как обещание.

— Эй, — сказал он. — Похоже, Лане ты понравилась в книжной лавке.

Я выдохнула смешок.

— Лане понравилась милая продавщица, которая подобрала ароматную свечу к книге, которую она выбрала. Совсем другое дело, чтобы ей понравилась женщина, с которой встречается ее отец.

Он обдумал это, потом кивнул, будто соглашаясь на честную сделку.

— Тогда приходи к нам на ужин.

Я моргнула.

— Что?

— На ужин, — повторил он спокойно, как ни в чем не бывало. — В среду после обеда я свободен. Приготовлю для нас троих. Ты и Лана сможете пообщаться. Мы все сядем за один стол и попробуем понять, что это такое. Или хотя бы с чего начать.

Мой рот открылся, закрылся, потом снова открылся.

— Ты слишком уверен в себе.

— Я уверен в том, что хочу сделать все правильно. — Он ждал. Без давления, без спешки. Просто предложение, положенное между нами, как тарелка, к которой мы оба можем потянуться.

Я почувствовала, как из глубины поднимается улыбка — настоящая.

— Это честно, если готовить будешь ты, — сказала я, обретая равновесие. — Вчера ведь я готовила.

— Договорились, — сказал он, уголки его глаз сморщились в улыбке. — Есть пожелания на ужин, кроме вишневого пирога?

— Удиви меня, — ответила я. Это было рискованное предложение, и я позволила ему остаться.

Мы посидели еще немного, все так же держась за руки, пока день разворачивался вокруг нас в ярком безмолвии. Ветерок подул, принося запах листвы и сахара и едва уловимый аромат его кожи. Грудь казалась невесомой и невозможной, словно что-то тугое внутри наконец начало раскручиваться.

Он придвинулся ближе, его плечо прижалось к моему крепче.

— Эмбер.

Я подняла взгляд. Над нами клен сбросил один-единственный лист, он закружился и упал мне в волосы. Дин потянулся, вынул его, но руку не убрал. Его пальцы скользнули по линии моей челюсти, по изгибу шеи, к точке, где кожа встречается с пульсом. Мир сузился до этого прикосновения и моего сбившегося дыхания.

— Можно, — тихо спросил он, — я тебя поцелую?

Этот вопрос прозвучал как подарок.

— Да, — сказала я и почувствовала это «да» каждой клеткой.

Он наклонился. Скамейка, пруд, торговцы, весь город отступили на второй план. Его губы встретили мои с терпением, в котором тлел жар, — медленный нажим, который углублялся на общем выдохе. Я потянулась к нему навстречу, моя свободная рука нашла его плечо, теплую ткань свитера под пальцами. Он целовал меня так, будто первый поцелуй был картой, а теперь он знал маршрут, будто понимал, где нужно задержаться, а где остановиться. Я почувствовала изгиб его улыбки у себя на губах и ответила своей.

Поцелуй раскрылся, от мягкого к уверенному, к тому, что вырывает воздух из легких и возвращает его богаче. Листья медленно опускались вокруг нас, цепляясь за волосы и за пальто. Где-то залаяла собака и тут же стихла. Скамейка скрипнула один раз и замолчала, словно тоже слушала.

Когда мы наконец отстранились, он прижал лоб к моему. Наши руки так и не разъединились.

— В среду, — сказал он, его дыхание коснулось моих губ.

— В среду, — повторила я, и это слово ощущалось как обещание, произнесенное под пологом золота и багрянца.

Он поцеловал меня снова и этот поцелуй стал чем-то великим в своей малости, потому что он был только нашим. Парк продолжал дышать. День продолжал расцветать. А я, под этим кленом, с солью от кренделя еще на языке и его рукой, все еще обнимающей мою, позволила себе влюбиться еще чуть-чуть сильнее.