Дин

Я лежал на диване, вытянувшись и прикрыв глаза наполовину, наслаждаясь редкой тишиной после трехдневных ливней. Уже почти задремал, когда телефон завибрировал на журнальном столике — я почти решил не реагировать.

Сел так резко, что подо мной сдвинулся диванный валик. На экране светилось её сообщение — простое, почти непринужденное. Перекинулись парой фраз, и тут пришло то, от чего я задержал дыхание.

Ну… пирог я испекла. Если хочешь, захвати мороженое… через час.

— Черт, — выдохнул я.

Она всерьез? Она правда хочет, чтобы я пришел, или это из тех кокетливых сообщений, которые кидают, не вдумываясь? Но она назвала время. Час. Это не пустая болтовня. Это приглашение.

И мозг за это зацепился намертво.

Если ехать, какое мороженое брать? Ваниль — очевидный выбор: классика, к вишневому пирогу идеально. А вдруг она ненавидит ваниль? Шоколад. Шоколад любят все. Тоже безопасно. Если только у неё нет непереносимости лактозы. Или она веган. У меня в животе скрутило. А вдруг она веган?

— Да чтоб тебя, — пробормотал я, проводя ладонью по лицу. Шланг в горящий дом тащить проще, чем с этим разобраться.

Я сорвался с дивана и метнулся в душ. Быстро ополоснулся, хватило, чтобы стряхнуть дрожь из вен. Свежие джинсы, чистая рубашка. Натянул ботинки и бросил взгляд в зеркало у двери. На челюсти — щетина, жесткая, неровная. Надо было, наверное, побриться. Но со всеми этими вызовами на неделе времени не было. Поздно уже.

Когда я сел за руль грузовика, пульс колотил в висках. Дворники отстукивали ритм по лобовому, пока я ехал по мороси прямо к супермаркету.

Внутри я схватил тележку и рванул к морозильникам. Ваниль улетела в корзину первой. Безопасно. Сразу следом — шоколад. Тоже безопасно. Я притормозил у «веганской» полки, скользнул взглядом по пачкам на миндальном и овсяном молоке, представил её лицо, если она откроет дверь, а я стою с одной из этих коробок.

И тут вспомнил её в кафе — пальцы обхватили тыквенно-пряный латте. Нет, какое там веганство. Я вернул пачку и взял соленую карамель. На всякий случай.

По дороге к кассе манила винная секция. Шаги замедлились. Это будет странно? Слишком? Мороженое — было условием. А вино… вино говорит уже о другом. Внимательно. С намерением. Я пробежал глазами по бутылкам и взял красное, вроде надежное. Не самое дешевое, не самое дорогое. Просто крепкий середнячок.

Балансируя пакетом на бедре, пока шел к машине, покачал головой.

— Да ну, — пробормотал я. — С огнем драться легче.

Потому что это — выбирать мороженое, думать, бриться ли, сомневаться насчет вина — казалось опаснее всего, что я делал за последние годы.

И все равно мне не терпелось постучать в её дверь.

Я припарковался у книжного. На лобовом стекле висели последние дождевые бусины. Вверху, за занавеской, горел теплый прямоугольник света. Сердце дернулось. Прежде чем выйти, я набрал номер.

Лана взяла на второй гудок — на фоне гул, кто-то орал про «босса», контроллер щелкал, как дятел по железу.

— Пап, мы прошли пятый уровень, — объявила она без приветствия. — Дядя Эндрю всё забывает уклоняться, а тетя Сара сказала, что нам запрещены слова, не одобренные церковью. И мы сделали попкорн, он теперь везде.

Я улыбнулся, и что-то внутри разжалось.

— Звучит как идеальный вечер. Ты в порядке?

— Да. Но я скучаю. — Голос стал мягче. — Завтра?

— Завтра, — сказал я. — Спокойной ночи, букашка.

Мы повесили трубки, я вдохнул поглубже. Взял пакет с вином и мороженым и вышел в сырой вечер. Витринный колокольчик внизу молчал за темным стеклом. Я поднялся по боковой лестнице в квартиру над магазином, вытер ладонь о джинсы и постучал.

Дверь открылась и она стояла передо мной. Босиком. Мягкий свитер, темные джинсы. Волосы свободно падали на плечи. Откуда-то потянуло сахаром, вишней и чем-то теплым. Она подняла глаза на меня, и во всем моем теле вдруг стало спокойно и уверенно.

— Привет, — сказала она, чуть запыхавшись.

— Привет, — ответил я, неожиданно благодарный каждому шагу, который привел меня к этой двери.

Она отступила, впуская меня. Квартира раскрывалась одним длинным пространством, одновременно продуманным, и живым. Слева маленькая кухня с открытыми полками и «фермерской» раковиной. Прямо зона с бархатным диваном цвета мха и низким столиком, заваленным книгами. Справа старый дубовый шкаф, как страж, рядом — раздвижная дверь, наверное, в спальню. Винтажные лампы лили на пол медовый свет. На стуле лежал сложенный плед в осенних тонах. Стены старые, углы чуть кривые, но линии, что она выбрала, — чистые. Современное там, где нужно, и уважение к старому там, где важно.

Она заметила мой взгляд и улыбнулась.

— Когда въехала, тут было две крохотные комнаты. Я снесла стену между гостиной и бывшей швейной, оставила балки, сама отшлифовала полы, а двоюродного брата позвала сделать проводку. Немного мебели от бабушки сохранила. Люблю такую смесь.

— Тебе подходит, — сказал я. И правда. Практично. Тепло. Без показухи. Место, которое само приглашает остаться.

В углах горели свечи — низкие, в банках. Инстинкт дернулся, но запах пирога смыл всё остальное. Духовка дышала жаром. Внутри что-то булькало.

Она протянула руку к пакету.

— Отдашь?

— Я взял ваниль, шоколад и карамель, — сказал я. — И бутылку красного. Если не против.

— Очень даже «за». — Она убрала мороженое в морозилку, вино поставила на столешницу. — Пирогу нужно минут десять.

Я машинально поднял взгляд — на потолке, у кухонного проема, приметил датчик дыма. Индикатор мигнул усталым красным, потом пауза, потом снова мигнул. Рука сама потянулась к карману. Лестницы не видно. Потолок высоковат — неудобно.

— Батарейку пора менять, — сказал я. — Сейчас начнет пикать.

Она наклонила голову, проследив мой взгляд.

— Знаю. Лестницы нет, а на стул — ни-ни. Я обещала себе не умереть из-за глупости.

— У меня в машине есть запасные. — Я двинулся, не договорив. — Две минуты.

— Не обязательно. Я справлюсь.

— Сейчас буду.

Сбежал к машине, вытащил пачку батареек из бардачка и вернулся, пока даже вытяжка не успела включиться. Подтащил стул под датчик, уперся прочно и открыл отсек. Корпус старенький, но чистый. Поменял батарейку, закрыл крышку, нажал «тест». Датчик пискнул один раз — мы оба поморщились.

— Жив, — сказал я, спускаясь. — Больше не мигает.

Она облегченно выдохнула и тихо рассмеялась.

— Тебя надо нанимать на мелкие работы. Кофе, техбезопасность и дегустация.

— Добавим книжные рекомендации и полный пакет.

Мы переместились ближе к кухне, не касаясь друг друга, но достаточно близко, чтобы тепло от духовки согревало пространство между нами. Она налила вино — аккуратно, ровно. Я смотрел на её руки. Она подвинула мне бокал и подняла свой.

— За то, чтобы не поджечь твою квартиру, — сказал я.

— За умение отличать атмосферу от поджога, — ответила она и чокнулась со мной. Звук вышел звонкий, тонкий. Она сделала глоток и на миг закрыла глаза. Я почувствовал это короткое движение как легкий рывок где-то под ребрами.

Тишина опустилась. Не пустая, предвкушающая. Она убрала прядь за ухо и смотрела куда угодно, только не на меня.

— Слушай… — слова посыпались стремительно, нервно, и я мог только смотреть на её губы. — Я в этом не очень. Что бы это ни было. Это свидание? Слишком официально звучит. «Не свидание» — звучит как ложь. Наверное, это пирог с человеком, на которого мне нравится смотреть, что глупо, потому что кто такое вслух говорит…

Я не смог сдержать улыбку. Боже, какая же она милая вот такая — взъерошенная, глаза бегают, губу прикусила, словно может удержать слова. И понятия не имеет, что со мной делает — в этом мягком свитере, с распущенными волосами и щеками, разогретыми духовкой.

Я шагнул ближе. Один маленький шаг и я попал в её орбиту, достаточно близко, чтобы чувствовать жар её кожи.

— Давай узнаем, что это, — сказал я и поцеловал её.

В тот миг, как наши губы встретились, я понял — пропал. Она растаяла у меня на руках, тело легло в мое так, будто было создано для этого. Я взял её лицо в ладони, чуть наклонил, углубил поцелуй и она раскрылась навстречу. На вкус она была как вино и чуточку слаще — чем-то, что было только её.

Её пальцы скользнули в мои волосы, дернули ровно настолько, чтобы моя выдержка треснула. Я сдержанно застонал, и она прижалась крепче — грудь к груди, бедром скользнула по моей ноге. Мои руки опустились на талию и притянули её так близко, что между нами не осталось воздуха.

И тут мозг меня предал.

Потому что целовать её было мало. Совсем.

Мне хотелось чувствовать, как свитер поднимается под моими ладонями, её кожа — горячая, обнаженная — у меня под руками. Хотелось прижать её к столешнице, отодвинуть бокалы, услышать её вздохи, когда я буду целовать вниз по шее. Хотелось опустить руки ниже, сжать её бедра, поднять её, чтобы она обвила меня ногами, и войти так глубоко, чтобы она больше никогда, ни о ком, кроме меня, не думала.

Мысли накатывали остро, голодно, захлестывали так, что все тело ныло от этого жадного напряжения. И все же я удержался. Потому что она дрожала — не от страха, от нервов, — а это нельзя было торопить.

Я вложил все в поцелуй. В то, как мой язык скользил навстречу её, в давление ладони у нее на спине, в то, как я вдыхал её, словно кислород после пожара.

Эмбер отвечала все смелее, сильнее тянула меня за волосы, прижималась, выгибалась, и я чувствовал сладкую дугу её тела. Я потерялся в звуке, который вырвался у нее, когда я легко прикусил её губу, полустон, от которого меня едва не сорвало.

Я хотел сорвать с неё все и взять её прямо здесь, сейчас. Хотел попробовать на вкус каждый сантиметр. Хотел, чтобы её ноги дрожали у меня вокруг бедер, чтобы я стер из памяти любого, кто был до меня.

Вместо этого я только сильнее прижал её к себе и позволил фантазии гореть у меня в голове. Я целовал её как голодный человек, которому досталось единственное блюдо на всю жизнь, и остальное оставил там, где этому место. Пока.

Где-то пискнул таймер — резко, настойчиво. Она отстранилась, часто дыша, лбом упершись в мой. Её дыхание касалось моих губ, а я проглатывал собственный голод.

— Пирог, — прошептала она, голос дрогнул.

— Ага, — ответил я, хотя тело вопило вернуть её в этот поцелуй.

Она шагнула в сторону — щеки горят, губы распухшие, свитер съехал. Я заставил руки опуститься, разжал пальцы, представляя, как мог бы коснуться её, если бы она позволила.

Таймер пикнул еще раз. Она потянулась за прихватками, пальцы слегка дрожали, а я прислонился к столешнице, выравнивая дыхание.

Если бы нас не прервал пирог, я не был уверен, где бы мы остановились. И черт побери, больше всего на свете мне хотелось это узнать.

Эмбер занялась пирогом так, будто это требовало всей её собранности. Нож в руке, плечи напряжены, ни одного взгляда в мою сторону. Щеки все еще пылали, губы от поцелуя припухли, но она делала вид, что ничего не случилось.

Она переложила кусок на тарелку и поставила передо мной, потом открыла морозилку. Коробки с мороженым легли между нами на столешницу.

— Какое? — спросила она ровно, упрямо не встречаясь со мной глазами.

— Ванильное, — сказал я.

Она на миг запнулась. Совсем чуть-чуть. Её карие глаза осторожно поднялись и когда наконец встретились с моими, я увидел их: баррикады, которые она выстроила вокруг себя. Высокие, многослойные, плотные. Каждый раз, когда я сдвигал одну, на ее место вставало десять.

Я откинулся на спинку стула, глядя на неё, не притрагиваясь к вилке.

— Настолько больно, да?

Она резко вскинула голову.

— Что?

— Он ранил тебя так сильно, — тихо сказал я. — Так, что ты закопала себя так глубоко, что уже не помнишь, где верх.

Слова легли тяжелыми пластами. Она застыла, пальцы вцепились в крышку коробки.

Я поднял бокал, сделал медленный глоток.

— Мне не надо знать все подробности. Но я знаю, что это — когда грудь будто разорвана и нечем её зашить. Мое сердце разбилось давно. У меня были годы, чтобы рубцы затянулись. А твои… твои еще кровят. В глубине душа все еще кричит. Злится на то, что не может контролировать и изменить.

По её лицу метнулась тень — злость, горечь, сырая смесь, которую уже не спрячешь. Она опустилась на стул напротив, сжалась, будто единственное, что держит её целой, — это стол между нами.

И, глядя на неё, такую настороженную, я почувствовал, как низко в животе сворачивается что-то жесткое.

Я даже не знал того ублюдка, который это сделал. Но ненавидел его. Ненавидел мысль о его голосе, разрушающем её, о его руках, даривших только груз. Представление, как она стояла перед ним с этими самыми карими глазами, а он не видел очевидного, — Господи, у меня свело челюсть.

Мне хотелось вычистить из её жизни каждую его крошку. Сносить эти стены кирпич за кирпичом и заменить чем-то лучшим, безопасным. Вернуть ей землю под ногами, которую он у неё отнял.

Она думает, что сломана. Но нет. Она — огонь, прикрытый заслонкой. И, сидя напротив, я знал одно: ни один мужчина больше не подберется так близко, чтобы этот огонь погасить. Не при мне. Не пока у меня есть хоть какое-то слово.

Эмбер наконец посмотрела на меня по-настоящему, как будто взвешивала — оттолкнуть или пустить ближе.

И я понял — выстою против любой стены, какую она передо мной возведет.

Она сидела напротив, не притрагиваясь к вилке, пар от пирога вился между нами. Плечи немного расслабились, достаточно, чтобы я понял: сейчас что-то сорвется с языка.

— Ты прав, — прошептала она наконец, глядя на пирог, а не на меня. — Внутри я все еще злюсь… И, да, из-за этого я кажусь закрытой и холодной, но правда в том, что мне просто… — Она выдохнула, неровно. — Просто стыдно. За себя. За то, что я делала после разрыва.

Она вертела край салфетки, скручивая, пока та почти не порвалась.

— Через два месяца после переезда я завела фейковый аккаунт в инстаграме. — Она коротко, горько хмыкнула. — Чтобы следить за ним. Жалко, правда?

Смех исчез, уступив место тишине. Я держал взгляд ровно, давая ей пространство.

— Я убеждала себя, что вычеркнула его, а в итоге листала её страницу. Его новой. Той, с которой он изменял. — Она моргнула, челюсть напряглась. — А через три месяца увидела фото из Греции. Он на одном колене. Делает ей предложение.

Голос дрогнул на последнем слове. Пальцы сжали салфетку еще сильнее.

— Со мной он так не делал. Десять лет вместе и у него даже мысли не было. А ей? Ей досталось внимание, поездка, кольцо, цветы. Дело не в том, что он ушел дальше — это естественно. Дело в том, что…

Она осеклась, будто слова не проходили через горло.

Я подался вперед и поймал её взгляд, голос стал низким.

— Дело в том, что ради тебя он никогда не старался. А ты этого заслуживала.

Её глаза метнулись ко мне — широко, влажно, будто я озвучил истину, в которую она не позволяла себе верить.

— Эмбер, — сказал я твердо, — это было не о тебе. Это было о нем. Ты могла бы отдать ему все и этого все равно было бы мало. Не потому что тебя «недостаточно». Потому что «недостаточно» — он.

У неё дрогнула губа и на миг я подумал, что она заплачет. Но вместо этого она снова коротко рассмеялась — маленьким, сломанным смешком:

— Боже, как же ненавижу, что все еще болит.

Я с трудом сглотнул, подавив желание потянуться через стол, обнять её. Стереть каждую память о нем — руками, губами, всем собой. Хотел дать ей такую преданность, которой она ни разу не знала. Доказать, что можно смотреть на неё и видеть только ценность.

Но пока я просто держал её взгляд. Пусть увидит, что я каждое слово говорю всерьез.

Эмбер едва-едва улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Мороженое уже успело растаять, сладкой светлой струйкой стекало по горячему пирогу. Может, стоило дать ему остыть, но я знал — она торопилась, пытаясь перелистнуть нашу близость у столешницы, тот момент, когда я держал её так, будто не отпущу.

Она отломила кусочек, поморщилась, начинка обожгла язык, и потянулась к бокалу. Долгий глоток, легкое вращение вина в стекле и когда она поставила его, взгляд стал острее, в нем появилось кое-что похожее на смелость.

— Твоя очередь, — сказала она.

На секунду мне захотелось соврать. Скольжением по поверхности, выдать отрепетированный, прилизанный вариант прошлого. Но она положила на стол свои рваные края. Меньшее я предложить не мог.

Я откинулся, обхватив бокал ладонью.

— Её звали Мелисса. Познакомились рано. Слишком рано. Я думал, она — все. Дикая, смешная, красивая той красотой, от которой чувствуешь себя счастливчиком просто потому, что стоишь рядом.

Эмбер слушала, положив подбородок на ладони, карие глаза не отрываются.

— Лана появилась быстро. Быстрее, чем мы ожидали. Я был на седьмом небе. До черта напуган, но готов сделать все. Она… не была. Она хотела стать актрисой. Говорила, что ребенок разрушил её шансы, её тайминг. Я думал — послеродовая депрессия, что если помочь, полегчает. Но помощи она не хотела. Хотела обратно свою прежнюю жизнь. И сколько бы я ни говорил, сколько бы ни брал на себя, она винила Лану во всем, что потеряла.

Я уставился в вино — в нем отражался янтарный свет ламп. Горло перехватило.

— Мы ссорились. Много. Из-за денег, из-за проб, на которые она хотела бегать, из-за ночей, когда она исчезала. Однажды привезла Лану к моей сестре. Сказала, что ей нужно пару часов для себя. И не вернулась.

Память ударила остро, хотя прошли годы. Я сглотнул, выдавливая продолжение:

— Спустя три года я увидел её на экране. Небольшая роль в популярном сериале. Она улыбалась так, словно выиграла мир. И я думал только об одном: скажи ты тогда, чего хочешь, я бы на следующий день ушел с работы. Собрал нас. Переехал через всю страну, лишь бы её поддержать. Она не дала мне шанса. Просто ушла. А худшее?

Голос осип, злость туго стянула его.

— Ушла не только от меня. Ушла от Ланы. От собственной дочери. Будто та одноразовая.

Эмбер втянула воздух, вилка мягко звякнула о тарелку. Глаза заблестели — в них отражалась боль, которую она знала слишком хорошо.

Я поставил бокал, уперся ладонями в край стола — выровнялся.

— Поэтому я редко об этом говорю. Потому что каждый раз вижу девочку на диване у сестры, которая спрашивает, когда мама вернется. А я не знаю, что ответить.

Я встретил взгляд Эмбер, дал ей увидеть все. Шрамы, ярость, правду.

— И с того дня я поклялся: никто больше её не ранит. Никто не решит, что она не стоит того, чтобы ради неё приходить. Пока я жив — никто.

Губы Эмбер приоткрылись, грудь вздрогнула на вдохе. И долгое-долгое мгновение в комнате слышно было только тихое тикание остывающей духовки.